Много лет назад я снимала квартиру на окраине Петербурга в панельном доме с картонными стенами. Он был наполнен звуками чужих жизней – смутными голосами, шумом льющейся из кранов воды, собачьим лаем, детским плачем, неровными шагами по гулким бетонным полам. Временное пристанище, минутная передышка, чужая ракушка, в которой можно переждать бурю.

Возвращаясь домой в ноябрьской темноте, я шла, разглядывая светящиеся окна, и думала о том, как же счастливы должны быть люди, у которых есть  свой дом. В этом доме, наверное,  есть круглый стол, за которым вечером собирается вся семья. Над ним, конечно же, висит лампа с круглым, немного старомодным абажуром. Желтоватый свет отражается от чашек с золотыми цветочками на тонких боках, а рассыпчатое печенье выложено в сухарнице на белоснежной накрахмаленной салфетке. И пушистый кот дремлет в потертом кресле – какой же дом без кота?

Если у человека есть свой дом, как может не быть в нем счастья? Разве есть такая сила, которая может сделать человека несчастным в его собственном доме? 

Ощущение непричастности к этой простой, такой притягательной в своей обыкновенности жизни было настолько пронзительным, настолько невыносимым, что я опускала глаза и молча шла по темным опавшим листьям и антрацитовым лужам.  Мне было позволено лишь соприкасаться, не смешиваясь, с этим миром благополучных и радостных людей. 

С тех пор утекло много воды, и у меня давно уже есть свой дом, и абажур, и салфетка, и кот. Но каждый раз, когда я взлетаю на эстакаду кольцевой автодороги, и город внизу сияет в ноябрьской темноте тысячами окон, ощущение непричастности захватывает меня с головой. Черная метка, невидимая печать странника, обреченного вечно идти через осенний ночной парк.