*    *    *
Если жизнь еще жива, что наслаивать слова
обнаженной зыбкой ранью, что их сыпать, как горох,
если даже четырех слишком много для признанья?

Сквозь весенний ясный лес поспешает Ахиллес
черепаху догоняя, а за ним старик Зенон,
а за ним - душа больная в темном мареве земном.

С книгой, с панцирем, с копьем, после схватки воду пьем,
спим в дому своем огромном, лишь отставшая душа,
поминальный хлеб кроша, дышит воздухом заемным.

Кто простил, а кто устал. Небо - кованый металл,
гиблое и голубое. Повтори мне эти три
слова - снова повтори - и еще - Господь с тобою.

                      *      *       *
Иди, твердит Господь, иди и вновь смотри, –
(пусть бьется дух, что колокол воскресный), –
на срез булыжника, где спит моллюск внутри,
вернее, тень его, затверженная тесной
окалиной истории. Кювье
еще сидит на каменной скамье,
сжимая череп саблезубой твари,
но крепнет дальний лай иных охот,
и бытием, сменяющим исход,
сияет свет в хрустальном черном шаре.
Не есть ли время крепкий известняк,
который, речью исходя окольной,
нам подает невыносимый знак,
каменноугольный и каменноугольный?
Не есть ли сон, едва проросший в явь,
январский Стикс, который надо вплавь
преодолеть, по замершему звуку
угадывая вихрь – за годом год –
правобережных выгод и невзгод?
Так я тебе протягиваю руку.
А жизнь еще полна, еще расчерчен свет
раздвоенными ветками, еще мне,
слепцу и вору, оставлять свой след
в твоей заброшенной каменоломне.
Не камень, нет, но – небо и гроза,
застиранные тихие леса,
и ударяет молния не целясь
в беспозвоночный хор из-под земли –
мы бунтовали, были и прошли
сквозь – слышишь? – звезд-сверчков упрямый, точный шелест.

           *     *       *

...а там – азартная игра
без золота, без серебра,
черна земля на пальцах марта.
На серый снег, на провода
троллейбусные без труда
струится свет, слетает карта

не та... лед тает, я и сам
не доверяю небесам,
мне все равно, когда Иуда,
прищурив острые глаза,
кидает черного туза
на стол неведомо откуда.

Весь выбор – между "ох" и "эх".
Еще мелькает мелкий снег
в фонарных струях отдаленных,
а кошелек бесспорно пуст,
и лишь хула слетает с уст
под небом мертвых и влюбленных.

Ты был умен, ты все простил,
и даже музыку светил
разъял на простенькие ноты,
а если рана и кровит –
ей не поможет алфавит,
алеф, еры, немая йота.

Так что же – море и коралл?
Кто выиграл? кто проиграл?
Аминь во тьме каменоломни
гремит. И мир ползет во тьме,
младенец не в своем уме,
еще спокойней и огромней.