Смерть Бергсона вызвала в немецкой прессе (на французском и немецком языках) поучительные коммен­тарии. Первая заметка, опубликованная в переводных парижских газетах, обошла молчанием «неарийский» характер Бергсона и указала в довольно слащавом тоне, что его философия способствовала «подготовке нового мира». Другая заметка, опубликованная в «Pariser Zeitung» и предназначенная, следовательно, в первую оче­редь немецкой аудитории, была чуть менее любезной. В ней подчеркивалось, что Бергсон не был «арийцем», но выражалась похвала его «критике материализма», хотя утверждалось, что она закончилась безрезультат­но. Бергсонизм был определен как «переходная филосо­фия», что на демагогическом языке расизма означает, что Бергсон подготовил место обскурантизму «XX века».

Тон нацистской прессы свидетельствовал, таким об­разом, одновременно как о почтении, так и любопытном смущении. Из того Бергсона, который попал под анти­еврейские законы и был бы отрешен от должности, если бы еще преподавал в Коллеж де Франс, итальянский фашизм так же, как и гитлеровский расизм, извлек мно­жество идей. «Статика» и «динамика» стали обычными терминами словаря Муссолини, который, как Бергсон, делил капиталистические государства на «статические» и «динамические» в зависимости от того, извлекали они выгоду от Версальского раздела или желали как госу­дарства «Оси» нового раздела в свою пользу. Точно так же, когда в своем докладе в Париже Розенберг назвал Германию «глубинной жизненной твор­ческой силой» и «истинной ценностью жизни», он вос­пользовался лозунгом, который выдвинул Бергсон для Франции в 1914—1918 гг. Наконец, «суд над разумом» так же, как и превозношение инстинкта и «интуиции», широко использовался во всем мире всеми формами реакции. «Pariser Zeitung» отмечала, что в лице Берг­сона французская философия снова завоевала мировую аудиторию.

В действительности же философия Бергсона есть нечто совсем иное, чем французская философия. Более того, она есть нечто иное, чем вообще философия.

Французская философия развивается от Декарта к Дидро и приходит к материализму XVIII в. На протя­жении XIX в. философское учение энциклопедистов больше не развивалось во Франции. Развитие этой фи­лософии было осуществлено диалектическим материа­лизмом Маркса и Энгельса, которые возродили фило­софский материализм, соединив материалистическую концепцию, выросшую на почве наук, с диалектическим методом, освобожденным от идеалистической мистики Гегеля и примененным материалистически.

В ходе этого развития официальная философия во Франции стремилась предать забвению наследие энцик­лопедистов, и после краха «философии божественного права» официальной философией Третьей республики становятся различные формы кантовского идеализма.

Развитие, которое привело к его возрождению, было ознаменовано в первую очередь успехами позитивизма Огюста Конта во времена Второй империи.

Этот позитивизм не был материализмом. Отождест­вление позитивизма с материализмом допускали цер­ковь и философы-идеалисты, стремясь дискредитировать материализм с помощью позитивизма, а позитивизм — с помощью материализма.

Позитивизм в противоположность материализму является агностическим учением. Он отрицает возможность познания действительности как таковой. Кроме того, согласно позитивизму Огюста Конта, простое приз­нание существования материи уже выходит за пределы компетенции действительного знания и относится к «ме­тафизике». Таким образом, это учение становится «стыд­ливым идеализмом».

Но поскольку позитивизм в то же время утверждает, что существование бога тоже находится за пределами возможностей «позитивного» знания, то он был для многих ученых, как писал Энгельс об агностицизме Гексли, «стыдливым материализмом». По этой причине с ним боролись теология и идеализм.

По сравнению с французским материализмом XVIII в. позитивизм Огюста Конта был шагом назад, так же как социально-политические идеи основателя «религии человечества» представляли собой шаг назад по сравнению с утопическим социализмом Сен-Симона, учеником которого он был вначале и многие фундамен­тальные идеи которого он воспринял, исказив и вульга­ризировав их.

В свою очередь французское «неокантианство» в его различных формах было шагом назад по отношению к позитивизму. Действительно, оно с самого начала толкало агностическое кантианство в объятия теологии. «Критическое устремление» становится все более односторонним. В плане познания «критика» отказывается от науки, чтобы расчистить место теологии. Это отчет­ливо видно у Ренувье, Лашелье и Бутру.

Так создается почва для развития и успехов бергсонизма.

Начиная с работы «Непосредственные данные созна­ния», Бергсон определяет свое место «справа» от наи­более идеалистических представителей кантовского идеализма. Он объявляет войну «кантовскому реляти­визму», признавая правомерность метафизики. С другой стороны, он утверждает, что путь подлинного познания иррационален.

Стоя на таких позициях, Бергсон формулирует три требования: он требует встать выше «устаревшей» про­тивоположности материализма и идеализма; он требует опираться на факты, а именно на «психологические» факты; он претендует на открытие оригинального мето­да познания: интуиции.

«Критика» науки и разума, а также философских учений, более или менее опирающихся на них, сопро­вождалась чрезмерными обещаниями.

Бергсон вернулся к позициям, которые были преодо­лены философским материализмом XVIII в.; тем не ме­нее он представлял свою философию как «новую» фи­лософию. Он проповедовал идеализм и в то же время утверждал, что преодолел противоположность материа­лизма и идеализма. Он отрицал возможность научного познания действительности и в то же время заявлял, что говорит от имени «высшего» научного знания.

Таким образом, Бергсон идеализировал регресс, си­стематически превращая негативное в позитивное, шаг назад в шаг вперед, уничтожение в жизнь, а низшее в высшее. С этой целью он создал мифологию, которой легко манипулировать и которая предназначена прежде всего для того, чтобы скрыть реальное развитие фило­софских проблем и фактическую постановку проблем в философии, — мифологию, которую можно было бы применить и в других случаях. Так, например, бергсоновское различение статики и динамики начало свой путь в работе «Непосредственные данные сознания» и закончило его в речах Муссолини.

Именно в искусстве маскировки бергсонизм имел особый успех. Поэтому его распространению благоприят­ствовали определенные церковные круги, и он оказал большое влияние на некоторых философов, позднее теоретики фашизма заимствовали у него многие образы и выражения.

Влияние бергсонизма имело для Франции ряд по­следствий. Оно подготовило почву для большего распро­странения ортодоксального томизма католической церк­ви и вообще облегчило возврат философии к теологии; оно в значительной степени способствовало проникнове­нию во Францию таких откровенно обскурантистских философских доктрин, как «феноменология»; оно приве­ло французскую философию вплотную к «мифу XX ве­ка». Благодаря своему значительному распространению бергсонизм способствовал созданию благоприятной почвы для идей, служивших идеологической подготовке фашизма. Отсюда и те затруднения, которые испыты­вает гитлеровская пресса в связи с Бергсоном, и та оценка, согласно которой этот философ трудился «ради создания нового мира», хотя и не пришел к «правиль­ному выводу».

Нельзя объяснить эволюцию французской филосо­фии, если рассматривать ее абстрактно, в отрыве от тех социальных условий, в которых она возникла.

Энгельс обратил внимание на отказ буржуазии XIX в. от материализма, который был «теоретическим знаменем» ее революционных предшественников. В XIX в. ее лозунгом становится: «религия должна быть сохранена для народа», и она снова заключает мир с церковью.

Во Франции крупная буржуазия продолжает скаты­ваться к идеологической реакции, особенно после Ком­муны, то есть как раз при Третьей республике, которая предоставляет ей безраздельную власть.

Именно эта буржуазия является тем социальным ис­точником, который питал борьбу против позитивизма, широко распространенного среди светской мелкой бур­жуазии и франкмасонов. И хотя учение Огюста Конта получало поддержку в интересах борьбы с материализ­мом, оно тем не менее подверглось критике, как только создавалось впечатление, что опасность возрождения материализма миновала. Находясь в состоянии неустой­чивого равновесия, все время колеблясь между идеа­лизмом и материализмом то в сторону «стыдливого идеализма», то в сторону «стыдливого материализма», внося во всех случаях большую путаницу, позитивизм отражал в высшем плане философской идеологии не­устойчивое положение мелкой буржуазии, которая сама занимает промежуточное положение между буржуазией и пролетариатом. Благодаря своей идеалистической кри­тике науки и отрицанию материализма он получил под­держку также в рядах социалистической партии как противовес марксизму. Свое наивысшее философское выражение буржуазные демократы или представители мелкой буржуазии нашли в агностицизме в форме по­зитивизма или кантовского идеализма.

Это был особенно нерешительный агностицизм, де­лающий уступку за уступкой теологической мистике. Эти уступки в свою очередь были отражением тех усту­пок, которые из страха перед пролетарским движением готовы были на практике делать эти демократы в смыс­ле отрицания демократии. Вот почему неокантианство тоже получило поддержку радикальной и социалистиче­ской партий.

Философия Бергсона выражает очищение официаль­ной идеологии Третьей республики от материалистиче­ского наследия и «новую» ориентацию. Не без веской причины бергсонизм мог быть использован «идеологами» фашизма, ибо бергсонизм — это философия, которая действует в сфере влияния империалистической буржуа­зии. Его тема «жизни», разрабатываемая также писате­лями, которые, особенно в Германии, занимали анало­гичную позицию, относится не к биологии, а к экономи­ке и социологии. Его «жизненный порыв», представлен­ный как факт природы, является в конечном счете «жиз­ненным порывом» как выражением экспансионистских стремлений империализма.

Бергсоновское отрицание науки, его суд над разумом и иррационалистическая ориентация его философии от­ражают не только влияние церкви и влияние буржуазии вообще, обратившейся к спиритуализму. Эта философия уже несет на себе печать враждебности к науке и разу­му и не ссылается, как церковь, на старое отрицание, а прибегает к новому и исступленному отрицанию; она выражает не просто возврат к старому status quo, но также желание разрушения; она означает «новый», го­раздо более глубоко и тотально реакционный дух: дух империалистической буржуазии. Вот почему бергсонизм мог способствовать возврату к святому Фоме, идя даже дальше святого Фомы; вот почему он выдвинул на пер­вый план своей философии такие «динамические» темы, как жизнь, инстинкт и т. д., подводя, таким образом, философию к розенберговским мифам.

Сам Бергсон оказался в состоянии довольно неустой­чивого равновесия. Его ученик Леруа с помощью бергсонизма пытался соединить томизм и идеализм Беркли; его другой ученик, Шевалье, в правительстве Виши сле­дит за аризацией французского образования.

Знаменитые бергсоновские опровержения так же, как и открытия Бергсона, в том числе и его «открытия» в психологии, суть мифы. Вся философия Бергсона со­стоит из одних приемов, рецептов и уловок.

Мы говорим здесь не о личной психологии Бергсона. «Идеолог», который транспонирует, не обязательно это осознает. Но вопрос об «искренности» индивида относится к проблеме его нравственности, а не к содержанию и значению его идей, по крайней мере пока недостаток искренности не станет фактором, оказывающим прямое влияние на его деятельность, и не обнаружится с по­мощью анализа.

Случай современных представителей идеализма в этом отношении весьма сложен. Поскольку в их работах часто встречается утверждение о -том, что не существует другой формы материализма, помимо вульгарного меха­нистического материализма, то не известно, следует ли отнести это грубое замалчивание диалектического мате­риализма за счет невежества, недостатка искренности или и того и другого одновременно.

Анализ творчества Бергсона показывает, что оно представляет собой не новые знания, а новые уловки. Новые знания в философии связаны с развитием фран­цузской философии, то есть с материализмом, который из механистического, каким он был у энциклопедистов, стал благодаря Марксу и Энгельсу диалектическим, об­новляясь в свете научных открытий XIX в.

Наступление обскурантизма накануне войны было только угрозой. Сегодня после поражения он стал реальной опасностью. Борьба против обскурантизма, ко­торый располагает в настоящее время как силами окку­пантов, так и государственным аппаратом, не может быть только теоретической. Но она не может быть и исключительно практической. Практическая борьба должна быть поддержана борьбой в области идей.

«Суд над разумом», «критика науки» и т. д. получа­ют в фактах, свидетелями которых мы являемся в усло­виях оккупации и антинациональной реакции Виши, свое конкретное объяснение. Таким образом, выясняется их подлинное содержание и завершается их философское существование.

Так реализуются условия возрождения французской философии: одновременно через возврат к великой традиции энциклопедистов и через усвоение ее по­следующего развития в диалектическом материализме. Это возрождение, несомненно, произойдет в борьбе, ко­торая вернет слову «философ» тот смысл, какой оно приобрело в XVIII в., так как вместе с нацией, борю­щейся за свободу и независимость, будут идти француз­ские философы, борющиеся за просвещение. 

G. Politzer. Apres la mort de M. Bergson. «La Pensée libre», № 1, fevrier 1941 (подпольное издание, выходящее в свет вслед за «La Pensée»).

Ж. Политцер «Избранные философские и психологические труды»