Аркадий Тимофеевич Аверченко

     Однажды беспартийный житель Петербурга Иванов вбежал, бледный,
растерянный, в комнату жены и, выронив газету, схватился руками за голову.
     - Что с тобой? - спросила жена.
     - Плохо! - сказал Иванов. - Я левею.
- Не может быть! - ахнула жена. - Это было бы ужасно... тебе нужно лечь
в постель, укрыться теплым и натереться скипидаром.
     - Нет... что уж скипидар! - покачал головой Иванов и посмотрел на жену
блуждающими, испуганными глазами. - Я левею!
     - С чего же это у тебя, горе ты мое?! - простонала жена.
     - С газеты. Встал я утром - ничего себе, чувствовал все время
беспартийность, а взял случайно газету...
     - Ну?
     - Смотрю, а в ней написано, что в Ченстохове губернатор запретил читать
лекцию о добывании азота из воздуха... И вдруг - чувствую я, что мне его не
хватает...
     - Кого это?
     - Да воздуху же!.. Подкатило под сердце, оборвалось, дернуло из стороны
в сторону... Ой, думаю, что бы это? Да тут же и понял: левею!
     - Ты б молочка выпил... - сказала жена, заливаясь слезами.
     - Какое уж там молочко... Может, скоро баланду хлебать буду!
     Жена со страхом посмотрела на Иванова.
     - Левеешь?
     - Левею...
     - Может, доктора позвать?
     - При чем тут доктор?!
     - Тогда, может, пристава пригласить?
     Как все почти больные, которые не любят, когда посторонние подчеркивают
опасность их положения, Иванов тоже нахмурился, засопел и недовольно сказал:
     - Я уж не так плох, чтобы пристава звать. Может быть, отойду.
     - Дай-то Бог, - всхлипнула жена.
     Иванов лег в кровать, повернулся лицом к стене и замолчал. Жена изредка
подходила к дверям спальни  и прислушивалась. Было слышно, как Иванов, лежа
на кровати, левел.
     Утро застало Иванова осунувшимся, похудевшим... Он тихонько пробрался в
гостиную, схватил газету и,  убежав в спальню, развернул свежий газетный
лист.
     Через пять минут он вбежал в комнату жены и дрожащими губами прошептал:
     - Еще полевел! Что оно будет - не знаю!
     - Опять небось газету читал, - вскочила жена. - Говори! Читал?
     -  Читал... В Риге губернатор оштрафовал газету за указание очагов
холеры...
     Жена заплакала и побежала к тестю.
     - Мой-то... - сказала она, ломая руки. - Левеет.
     - Быть не может?! - воскликнул тесть.
     - Верное слово. Вчерась с утра был здоров, беспартийность чувствовал, а
потом оборвалась печенка и полевел!
     - Надо принять меры, - сказал тесть, надевая шапку. - Ты у него отними
и спрячь газеты, а я забегу в полицию, заявку господину приставу сделаю.
     Иванов сидел в кресле, мрачный, небритый, и на глазах у всех левел.
Тесть с женой Иванова стояли в углу, молча смотрели на Иванова, и в глазах
их сквозили ужас и отчаяние.
     Вошел пристав. Он потер руки, вежливо раскланялся с женой Иванова и
спросил мягким баритоном:
     - Ну, как наш дорогой больной?
     - Левеет!
     - А-а! - сказал Иванов, поднимая на пристава мутные, больные глаза. -
Представитель отживающего полицейско-бюрократического режима! Нам  нужна
закономерность...
     Пристав взял его руку, пощупал пульс и спросил:
     - Как вы себя сейчас чувствуете?
     - Мирнообновленцем!
     Пристав потыкал пальцем в голову Иванова:
     - Не готово еще... Не созрел! А вчера как вы себя чувствовали?
     - Октябристом, - вздохнул  Иванов. - До обеда - правым крылом, а после
обеда левым...
     - Гм... плохо! Болезнь прогрессирует сильными скачками...
     Жена упала тестю на грудь и заплакала.
     -  Я, собственно, - сказал Иванов, - стою за принудительное отчуждение
частновладельч...
     - Позвольте! - удивился пристав. - Да это кадетская программа...
     Иванов с протяжным стоном схватился за голову.
     - Значит... я уже кадет!
     - Все левеете?
     - Левею. Уходите! Уйдите лучше... А то я на вас все смотрю и левею.
     Пристав развел руками... Потом на цыпочках вышел из комнаты. Жена
позвала горничную, швейцара и строго запретила им приносить газеты. Взяла у
сына томик "Робинзона Крузо" с раскрашенными картинками и понесла мужу.
     - Вот... почитай. Может, отойдет.
     Когда она через час заглянула в комнату мужа, то всплеснула руками и,
громко закричав, бросилась к нему.
     Иванов, держась за ручки зимней оконной рамы, жадно прильнул глазами к
этой раме и что-то шептал...
     - Господи! - воскликнула  несчастная женщина. - Я и забыла, что у нас
рамы газетами оклеены... Ну, успокойся, голубчик, успокойся! Не смотри на
меня такими глазами... Ну, скажи, что ты там прочел? Что там такое?
     - Об исключении Колюбакина[1]... Ха-ха-ха! - проревел Иванов, шатаясь, как
пьяный. - Отречемся от старого ми-и-и...
     В комнату вошел тесть.
     - Кончено! - прошептал он, благоговейно снимая шапку. - Беги за
приставом...
     Через полчаса Иванов, бледный, странно вытянувшийся, лежал в кровати со
сложенными на груди руками. Около него сидел тесть и тихо читал под нос
эрфуртскую программу. В углу плакала жена, окруженная перепуганными,
недоумевающими детьми.
     В  комнату вошел пристав. Стараясь не стучать  сапогами, он подошел к
постели Иванова, пощупал ему голову, вынул из его кармана пачку прокламаций,
какой-то металлический предмет и, сокрушенно качнув головой, сказал:
     - Готово! Доспел.
     Посмотрел с сожалением на детей, развел руками и сел писать проходное
свидетельство до Вологодской губернии.

Примечания

[1] Колюбакин Александр Михайлович - один из основателей партии кадетов, член
III Думы, был арестован в 1908 г., а в 1909 г. - исключен из состава Думы.
Считался одним из видных представителей левого течения среди кадетов, сторонником
сближении с социалистами.