Стишки
В юности я любил писать стихи. Именно любил писать — в смысле, мне сам процесс нравился. Но, конечно, процесс процессом, но мне и результат нередко нравился. Поэтому я любил ими хвастаться — распечатывал такие странички и раздавал знакомым (некоторые даже, говорят, читали — может, правда читали — но в основном, наверное, брали из жалости). Но я, хоть и хвастался, одновременно всегда стеснялся этого, и прятал под нарочитым самопренебрежением — типа, так, от нефиг делать кропал стишки, рифмоплётствовал (ага, и потом распечатывал и раздавал :)). Хотя процентов 20 оттуда (цифру от балды сказал, по нынешним ощущениям и неверным воспоминаниям) рождались по всем правилам — то есть с бессонными ночами, открытым окошком и т.п. :)
Мне нравилось пробовать разные там типа мудрёные (или наоборот, простенькие) размеры, изображать какие-то стили (неумело, конечно, но я ж мастерством не хвастаюсь, его и не было никогда) и т.п.

С тех пор я, конечно, отупел и поскучнел, и ничего практически не написал за последние лет 10, плюс-минус.
Вот, для примера, стишок из давнишнего (судя по году — уже в Израиле… надо же, я и не помню, что там ещё что-то писал).
Тут такая типа романтика, и ахи с охами, всё в лоб, никакой иронии. Такое мне тоже нравилось иногда, хоть и редко.

Жар-птица

Малозаметна в темноте,
беззвучно плакала жар-птица
и дорогие сердцу лица
пыталась вспоминать, но те
всплывали в памяти усталой
лишь тусклой чередой имён.

Вибрирующий тихий стон
жар-птица в горе издавала,
но слышен был он только ей.

Обвисли золотые крылья,
прекрасный лик покрылся пылью,
и взгляд блуждал под сенью дней.

Так проходили ночи, дни -
неотличимы друг от друга.

Но вот однажды в центре круга
зажглись прозрачные огни,
серпом лучей вспороли тьму,
и затопили вязким светом,
своим бездумным жадным летом
печали горькую тюрьму.

И, темноты лишившись стен,
жар-птица вспыхнула, как факел.
Но пламя, яркое во мраке,
при свете дня казалось всем
чадящим жалким костерком.

И на холсте художник грубом
рисует обгоревшим клювом -
обычным чёрным угольком.

Намерения

Невозмутимо плюну в рожу
тому, кто первым подойдёт,
надрежу судорожно кожу
и запихну туда помёт,
затем бесцельно изничтожу
его продолговатый рот.

Потом трепещущее тело
намажу йодом и сожру;
я ненавижу это дело,
как баклажанную икру –
но тело этого хотело
ещё сегодня поутру.

Я подарю букет фиалок
тому, кто подойдёт вторым;
будь он отвратен, глуп и жалок,
как наш привратник Никодим,
и отобьётся запах свалок
букетом праздничным моим.

Тут я рассыплюсь в комплиментах
и расцелую, как дитя,
и в разноцветных новых лентах
я утоплю его шутя…
Об этих радостных моментах
мечтаю я четыре дня.