Поэты участвуют во всем, вот на выставку в Манеже пришли всей тусней, ожидают Хрущёва. Тот увидел картину Фалька с голой толстой женщиной и обозвал всех пидарасами (на Первом канале!). Эрнст Неизвестный усовестил его - вы фронтовик, Никита Сергеевич, и я воевал, дайте мне пистолет, я застрелюсь (очень интересная интерпретация реального диалога, из воспоминаний: "Ты пидарас?", интересуется Хрущев. "Нет, говорит Неизвестный. Дайте мне девушку, и я сейчас докажу". Хрущеву это нравится, он начинает слушать Неизвестного.). Хрущёв его зауважал и не стал слишком ругать.

Поэты успокоились, хотя чего ж им волноваться, они же не Фальк, и пошли бухать. Пришли к Неизвестному, а у него мастерская разгромлена. Наверное, КГБ поработал.

Остатки скульптур поэты отправили грузовиком к лже-Ходченковой, где пульмонолог  и предался с ней чувству в очередной раз. Ну а чего, раз уж заехал, так хоть чаю попить ну или что там выгорит. Лже-Ходченкова должна с мужем отъехать в Мексику, а пульмонолог этого не хочет. Плевать ему на её жизнь, он мужчина!

Поэты опять бухают и твистуют. Поэт Вознесенский читает стихи сам себе с расстройства, что Хаматова присмотрела какого-то старикана (в парике). Старикан - это Юрий Нагибин, для справки.

А в ЦДЛ сидит Янковский и конспироложествует спьяну, аж парик дыбом встал.  Их в Кремль пригласили, и он думает, что там-то всю их творческую интеллигенцию сволокут в подвал и там казнят. В Кремле же съезд каких-то творческих союзов и разные партийные функционеры клянут предателей и пятую колонну. Хрущёв валяет дурака, а тут Рождественский взялся стихи читать и злить политбюро. Никита Сергеевич его отругал.

А на банкете Вознесенский поругался с партийными писателями. И всех юных поэтов выгнали из дворца. А ведь их каждая буфетчица знает (буфетчицы в разливухе обсуждают поэтов).

Все теперь расстроены и опять бухают под пение Безрукова в парике. Окуджава заскучал, что ему петь не дают. И тут Хаматова приводит французскую шалаву, которую играет Софья Заика, та самая, ага, пассия Константина Эрнста. Безруков, увидев француженку, схватил гитару и выбежал вон. А Окуджава схватил свою и тоже выбежал. А потом все ушли и никто не захотел бухать с француженкой. А она с собой бухла принесла, французского.

Пульмонолог с утра пошел в Кремль. Они туда всё время ходят, как в ЦДЛ.  Там опять какой-то пленум и кворум. И опять поэтов стали песочить, теперь за какое-то интервью польскому журналу. Призвали их к ответу. Хрущев опять стал ругаться, а Вознесенкий стал читать стихи. Американские. Про Ленина. Как в Америке выросла секвойя в честь Ленина. Боже ж мой, ведь писали же такое. Хрущеву стих не понравился. И трудно с ним не согласиться. Но добрый Никита Сергеич протянул руку помощи глупому поэту и тот за неё ухватился.

Потом вызвали пульмонолога. Хрущёв взялся и его воспитывать. А еще Сталина хвалить. Пульмонолога он отпустил, не подав руки.

В общем, все они конформисты.

Сидят они в пивной и страдают. Под пение Окуджавы.

Пульмонолог ссорится с женой и спит с лже-Ходченковой, которой на голову нахлобучили уже совсем накладные волосы (раньше привязывали только хвост из мочала). У жены от ревности случилось разлитие желчи. Её мамаша предложила ей выпить но-шпы. Я спецом посмотрела - но-шпа в СССР появилась в 70-е годы.

И опять все пошли в ЦДЛ пить. Тут в разгар веселья входит муж лже-Ходченковой и говорит, что Кеннеди убили. И что американские власти клевещут, что убийца коммунист, женат на русской и учился в Минске. А пульмонолог полез бутылку.

Вставка (там есть  такие вставки "из современности", где фейковый Аксёнов рассказывает какбежурналисту про Всё Вот Это):
 - А это Бродский, знаешь такого?
- Конечно, знаю, это  тот поэт, которого судили за тунеядство.

Так сценаристка Райская представляет аудитории Первого канала Иосифа Бродского. А Пушкин - это тот, которого француз убил. Толстой - с бородой. Лермонтов написал стих "Парус, порвали парус". Чехов был чахоточный.

Бродского привезли в Москву и показывают столичному гламуру. Бродский крашен в радикальный рыжий цвет и лицом похож на Роршаха из "Хранителей".

Хлыщ-киношник ссорится с лже-Ходченковой. А поэты поехали в Дубну к физикам, которые по ходу объяснили, что большевики нужны физикам "для расширения бюджета" и что гонка вооружений это хорошо для физиков. Кругом джаз и КГБ. Вознесенский волочится за какой-то блондой, а за Рождественским волочится какая-то брюнетка Мила, которая уже напрашивается ночевать. Он испугался и сбежал в Москву.

Бродский  читает стихи физикам, которые прекратили пить. Хаматова от чувств заговорила с иностранным акцентом. А Нагибин рюмку хрясь об пол. И потащил Хаматову домой, чтобы она прочла его рукопись.

Лже-Аксёнов сообщил какбежурналисту, что Нагибин был писатель из дворянского рода.

Поскольку все сбежали, а Вознесенский ушел трахаться, то Бродского и пульмонолога из Дубны в Москву повезли кегебешники, а Бродский им читал стихи, потому что радио Шансон раньше не было и гебешникам было скучно.

И поехали поэт и писатель в Ленинград, где Бродского будут судить за то самое тунеядство. Приехал он, а его схватили кегебешники.