Канал "Тюмень в 1900-е" - "На берегу Туры найден труп мужчины, покончившего с собой из револьвера. При нем найдена записка, в которой он не просит кого-то винить в смерти". Не просит винить или просить не винить? Поехал я, деточки, на электив. А потом в Киш-Миш поеду.

ЧТО БЫЛО В МОЁМ ЖУРНАЛЕ ДЕСЯТЬ ЛЕТ ТОМУ НАЗАД. ВАЛААМ. Постаффективное философическое повествование.

Я пишу этот рассказ 18 февраля. Сегодня начался Великий Пост. 17-го было у нас +12. Я сбрасывал с крыши лёд и снег. В Прощёное Воскресенье я получал эсэмэски с призывами «свои обиды в небо отпустить». У меня тут рядом аэропорт Рощино, как бы чего ни вышло! Гитлер вот, наоборот, сбрасывал свои обиды с самолётов в качестве бомб.
Лет двадцать назад я написал огромный текст про сокровенное. Был один человек, который очень и очень мне в этом помог – Мирослав Бакулин; мы с ним гуляли по Тюмени, беседовали и всё у меня складывалось в странный текст в тысячу страниц. Мы тогда работали с Бакулиным в Архитектурно-строительном институте, читали лекции, причём Мирослав был гораздо радикальнее меня, он в начале каждой лекции заставлял студентов (включая магометан) молиться на икону, а иной раз плясал вприсядку, иллюстрируя некоторые философские положения. Работники Строительного института роптали, но ссали связываться с Мирославом. Итак, написал я этот текст про сокровенное, который пришлось сократить в несколько раз и даже защитить потом в качестве философской диссертации. Но, диссертация – это совсем уж другая история.
Итак, - сокровенное. Я в этом безумном огромном тексте присоединялся к философской позиции авторов, полагающих, что трансцендентное не является чем-то отделённым от человека непроходимой стеной. Конечно, к нему необходимо восходить, но человек имеет к нему доступ. Трансцендентное, если изъясняться на их философском жаргоне, особым образом присутствует в имманентном. Наше время – это время разочарованности в философии и особенно в метафизике. Однако расплатой за это является деонтологизированный субъективизм, метафизический аутизм, бессокровенность, когда субъект ощущает тотальную недостоверность, заключает себя в одномерную плоскость освоения, стремится к бездумному пересечению всех и всяческих границ. В данной ситуации метафизическое усилие, как я тогда ясно чувствовал, может препятствовать нашему расчеловечиванию, превращению нас в тени, в картонные и бумажные бессмысленные фигурки.
Всю эту тысячу страниц я рассуждал, как мне казалось убедительно, о значении категории «сокровенное» для философского познания. Эта категория, представлялось мне, не просто какой-то высосанной из пальца конструкцией; она становилась понятной в контексте того, о чём говорила философия от древних греков до Декарта и Хайдеггера. Исследование сокровенного – это, бля буду, то интеллектуальное пространство, где возможно плодотворное сопряжение усилий философии и богословия (святые отцы пишут и о сокровенном, и об откровенном; «сокровенный сердца человек» говорит апостол). Это также русло сближения метафизики и антропологии, гуманитарно-художественной и научно-технической культуры. К тому же, сокровенное – это достойный предмет именно для русской философии, подобный, скажем, неспешному или любованию. Что немец сможет про неспешное написать? Вот то-то и оно! Так я полагал и писал, писал, писал и к концу тысячной страницы понял, что тема-то совсем не раскрыта и не прописана. А я пишу зачем-то какие-то сами собой разумеющиеся вещи.

Продолжение следует.