Кусок в ночь с первого на второе января. С НОВЫМ ГОДОМ!
"Завидую.
Я не отношусь к числу "единственных детей". У меня никогда не было своей комнаты, где все было бы моим, где звучала бы моя музыка и можно было бы ругаться с родителями: "Нет, не выключу! И вовсе это не гадость - вы ничего не понимаете". Где бы по стенам висели безвкусные постеры, а с полок сваливались только мои книги. Где меня заставляли бы убирать мусор и и складывать игрушки в ящики. То есть, ящики, конечно, были. И игрушки, разумеется, были. Но прибирались мы вдвоем с tet_ra@lj, педантично разделяя комнату по сферам влияния, и с безразличным видом босиком ходили по пыли и бумагам, тайком вытирая ноги о ковер. Вдвоем врубали на полную громкость непонятно за что любимую "Хава нагила" (теперь-то я понимаю - за то, что не было под рукой другой южной этники), ABBA, Агузарову, ещё какой-то таинственый скандинавский дуэт, мурлыкающий "Mio, my mio", или мрачное ночное финское радио и прыгали под них по комнате, называя свои кульбиты танцем. Вдвоем раскручивали магнитофон и вновь собирали, вдвоем распевали песни: шепотом - в три часа ночи и во весь голос - Катринин a-la Эдит Пиаф и мой заунывный, - днем, вдвоем катались по коридору на роликовых коньках, пока соседка снизу, жена директора городского рынка, не пришла ругаться. Владелец рынка был местным криминальным авторитетом, раз в год его садили за воровство, затем он возвращался с видом триумфатора и не менее трех раз оббегал двор, здороваясь за руку со всеми встречными мужчинами. Возможно, он думал, что каждая отсидка повышает его социальный статус - и принципиально не видел, как ухмылялись за его спиной. Ему так хотелось быть "новым русским" по всем правилам, что он даже завел бультерьера - жалкую суку, постоянно мелко трясущуюся, будто от холода, и целенаправленно оставляющую следы своей жизнедеятельности на крыльце. Намордников её хозяин не признавал, а поводок надел лишь после того, как псина оторвала половину штанины дворовому мальчишке, стаскивая его с забора.
Заборы тоже были козырные - высоченные металлические рамы, затянутые сеткой-рабицей. Они огораживали спортивную площадку - вернее, то, чему положено было ею быть, но не суждено: посреди несостоявшейся баскетбольной площадки была впадина, и большую часть года вся малышня двора меряла резиновыми сапогами глубину исполинской лужи-озера - с ответвлениями, фьордами и островом посередине. Особым шиком было добраться до острова и перекопать его пластмассовыми совками, изрезав сложной системой ручейков - занятие было настолько заманчивым, что им не брезговали и ребята постарше, разыскивая дома презренные орудия труда своего раннего детства.
Ещё на площадке были бетонные столы для пинг-понга, на которые мы залезали и с которых сваливались, больно расшибая губу о металлический край, и невыясненные параллельные перекладины (брусья?), которые оказались великолепным полигоном для наших самовыдуманных игр. Мы с сестрой были признанными диссидентами и индивидуалистками, но почти все игры, использовавшиеся контингентом окрестных дворов, были выдуманы нами, и я не сомневаюсь, что кто-то и сейчас увлеченно играет в "Зомби", шепча "Мертвая вода, оживи живой (имярек)", или в быстроногих "Вампиров", или в интеллектуально-догонялочного "Птицелова", или в "Принцессу и вора" - почти ролевую игру с кропотливо прописанным и неукоснительно соблюдаемым сюжетом. И, верно, не помнит странных, одинаково одетых сестер, пылко возмущавшихся, если их называли "двойняшками": "Мы - погодки!", которые ходили в дальнюю школу-гимназию, панически боялись собак и могли вдруг, с места, начать придумывать длинный вирш на любую тему и в любом стиле - от Кэррола до Пригова (это уже позже я узнала, что то, чем мы баловались в пятом классе, может называться искусством). Одна из них была всегда коротко стрижена, спала до трех часов дня и с криками укладывалась по вечерам, любила математику (поэтому ей прочили будущее в техническом или естественном ВУЗе) и собирала по всему дому забытые монетки, складывая их в аккуратные столбики и часто пересчитывая. У второй была роскошная длинная коса, она сама просыпалась рано утром и сама ложилась спать после "Спокойной ночи, малыши" и постоянно, как только научилась что-либо держать в руках, рисовала - и за эти годы столько раз нарисовала сестру, что выучила чужое лицо лучше своего..."