Что происходит? Что творится? В чем дело?

Мара предлагает поехать с их кафедрой в Софрино (?), в пансионат, на три дня. "За бесплатно". Меня сильно смущает тот факт, что место назначения - именно Софрино (где производят принты православных икон) но, видать, карма такая - никуда не скрыться от православной атрибутики. Правда, для того, чтобы поехать, нужно через пять часов сдать рецензию на какой-нибудь фильм. Я, конечно, за это время могу с легкостью накатать 3000 знаков про нежно любимое "Покаяние",  но энтузиазм отравляет сознание того, что конкуренты на вакантное место не будут так утруждаться и скопируют рецензию из интернета, выдав за свою. Дух соревнования мне не то чтобы чужд, но губителен. Провоцирует необоснованные всплески агрессии, а потом... Как говорится, "никогда я не чувствую себя так плохо наутро, как после сказанно накануне глупости. "
Да и слишком уж я раскланиваюсь с соперниками, ожидая от них того же - хочется же красивой дуэли по всем правилам. А когда нарываюсь на грубость и хамство, испытываю лишь желание развернуться и уйти как можно дальше, и пропади оно все пропадом. И тогда мания высокоэстетичности сменится периодом повсеместной небрежности, грязных футболок и неконтролируемых словоизвержений.

Глупо все это. Лучше расскажу что-нибудь...

______________________________________________________

Некогда, на одном из областных литературных конкурсов, в которых Teavera участвовала, наряду с олимпиадами, в течение четырех лет лишь затем, чтобы неделю не ходить в школу по объективной причине - ну и, разумеется, потешить свое тщеславие, получить заслуженную коробку конфет, толику призовых денег от местного Союза писателей и упоминание фамилии в областной прессе (сейчас смешно, а  в тринадцать-четырнадцать лет это очень значительное событие), выступал мальчик, написавший "историческую повесть" - о жизни мифической деревни Звонцы во времена татаро-монгольского нашествия. Первый и последний раз он отобрал у меня привычное первое место. На награждении меня до тошноты назойливо успокаивали непрошеные околошкольные тетеньки, полагая, что я грущу из-за проигрыша. А я смотрела на них и вспоминала... Одна из героинь исторической повести, худенькая четырнадцатилетняя девочка (автор все время подчеркивал, какая она хрупкая и беспомощная, с тоненькими щиколотками и запястьями) стирает белье на реке, а затем, мокрое, тащит домой. Не знаю, как нарисовалась в мозгу автора эта фантасмагорическая картина. И вряд ли он когда-либо стирал что-то больше носового платка.

Летом 1996 года мы снимали комнату в домике на окраине Балаклавы. Какое чудесное слово  - "Балаклава", оно перекатывается во рту, как горсть мелких камешков, набитых под язык штормовой волной, выкинувшей тебя на берег, или как вишневые косточки, которые приходится тайком прятать за щеку, чтобы никто не знал, сколько вишен ты уже съел. На самом деле это "Балык лав", "Гнездо рыбы" по-турецки, но и в переводе слово остается чудо как хорошо, и хочется незамедлительно взяться учить турецкий. Впрочем, на Черноморском побережье всё турецкое: и дома-крепости из ракушечника на набережной Ялты, и татарский, на котором огнеглазые дедушки рассказывают сказки внукам и любому желающему из окрестной ребятни - это почти тот же турецкий, и море выносит на берег потерянные крышки от термосов, на которых обозначено  "Made in Istambul", и даже гордый немецкий орел Адлер на самом деле - "Арт-ляр", мыс, причал народа артов.
Но в Балаклаве живут не турки, а греки, и утром каждого третьего дня глава семьи, в чьем доме мы жили, седенькая сухонькая бабушка Афина выходила развешивать постиранное ещё до рассвета белье. Бабушке Афине 75 лет, она носит черное платье-балахон, у неё трое сыновей, профиль ревнивой Геры со стенок киликов и крутые мелкие кудри, которые она завязывает грязной черной лентой точно таким же образом, как это делают древнегреческие богини на картинках. Вытаскивать мокрое, пропитанное водой белье из бадьи ей не хватает сил, поэтому обязанность помогать бабушке ложится на плечи внука, пятнадцатилетнего Михаила, Михи, как его называет дома - с ударением на последнем слоге.
Миха вытягивет хлесткие тяжелые льняные простыни, переносит их, воздев руки, по несколько штук сразу через двор и с трудом забрасывает на высоко растянутую веревку. Потом разделяет, расправляет и с невозмутимым лицом идет назад. Иногда роняет - тогда бабушка, домашний деспот, подходит к наклонившемуся за простыней внуку и легонько ударяет его руку ногой в мягкой кожаной тапке. Если же все хорошо, то гладит его по голове и освобождает на весь день от всякой другой работы - вместе с ней в доме две невестки и пять внуков, так что найдется кому помочь.
Обычно на четвертой вытащенной из бадьи простыне бабушка Афина замечает меня и подзывает к себе. Я так жадно наблюдаю за ними, что забываю о том, что и сама отнюдь не невидимка - поэтому, услышав свое имя, недоуменно смотрю на свои руки, будто тело у меня появилось лишь по слову старой гречанки. Затем неуверенно направляюсь к ней. За то время, что я иду, имя успевает ещё три раза прозвучать во дворе. 
      - Что, ты меня боишься? Думаешь, я непослушных девочек в простыни заворачиваю и в подвал сажаю? Я же вижу, ты умная. И Екатарина тоже. Умные никого не боятся - умные договорятся. - говорит она и стучит костяным пальцем по моей макушке. Потом протягивает горячий и сухой абрикос, облепленный крошками и пылью со дна старушечьего кармана:
    - Подели с сестрой.
Миха смотрит неодобрительно. Миха меня не любит. Мне лень открывать калитку, я через неё перепрыгиваю - девочки, по мнению Михи, так не делают. Я соревнуюсь с соседскими мальчишками в стрельбе зелеными грецкими орехами по железным воротам - это тоже не по вкусу Михе. И ещё у меня разбиты колени - это уж и вовсе падение в глазах Михи. Не объяснять же ему, что это волна перевернула меня и протащила по камням и песку?
Сам Миха плавает как рыба - да нет, куда там, лучше. Какая рыба умеет так прыгать с пирса, делая двойной оборот в воздухе, на забаву детворе и загорающим девушкам?! Да и , впрочем, ни одна рыба не умеет пускать камешки "лягушкой" по безразличным волнам и быть настолько улыбчиво-серьезной.
Но Миха меня не любит. Но к чему мне его расположение, когда совсем недалеко, в двух кварталах от дома бабушки Афины начинается - море!