В Царицыно не могу писать ничего. Пока Вера переводит французский, Teavera мучается бездельем и наяву видит сны:


- Сколько вам ложечек?
- Три, пожалуйста?
- Зачем вам столько?
- Многие удивляются. Просто люблю сладкий кофе.
- Гм, - говорит женщина, но подает мне бежевую чашечку. Из неё, как срезанные ветки из стеклянной банки, торчат три чайные ложечки.
- Нет, что вы, я думала, вы спрашиваете, сколько сахара положить в чашку, а так мне нужна только одна ложечка.
- Ну вот, теперь придется мыть. - грустно произносит женщина, вытаскивая ложки из моей чашки и подставляя ладонь, чтобы кофе не капало на пол. - Что же вы меня расстраиваете... - говорит она, удаляясь на кухню.
- Извините, - говорю я и стараюсь виновато улыбнуться.
- Ничего, молодежи свойственна бестактность, - говорит она уныло, но, кажется, без стремления съязвить, а просто из склонности к штампам, и одновременно отодвигает стул и садится за стол перед своей чашечкой. Потом вскакивает ("забыла, совсем забыла") и приносит сахарницу без крышки с засохшими потеками на краях.
- Осторожно, - предупреждаю я, пока она идет к столу, - я могу её разбить. Я по ним специализируюсь: за всю жизнь не разбила ничего, кроме шести сахарниц.
- Ничего, ничего.
Из сахарницы пахнет косметической пудрой, металлом и лекарствами. Я запускаю туда ложку и вытаскиваю горку легкого белого порошка.
- Что это?
- Толченый анальгин. У меня всегда так болит голова. Это от кофе.
Почему-то меня восхищает идея пить кофе с анальгином.
- Да, у меня тоже часто болит голова.
- Или, может, вы предпочитаете что-то другое? - настораживатся женщина.
- Нет-нет, спасибо, тут мы с вам похожи. Анальгин - лучше всего. Кроме, разве что, бенальгина.
- Да-да, тоже очень хорошо, но дорого. - вздыхает она. - А кому-то помогает цитрамон. Это так странно...
- Да, действительно странно.