Абрикосы!!!!!
Абрикосы! Белые! Крупные, сочные, сладкие и спелые!
Белые абрикосы - это, конечно, не то, что любимая мною "дичка", у каждой из которых на бочке - непременное красное, будто нарисованное и размазанное, пятнышко. Но тоже - сойдет.

    Абрикосы впервые я попробовала лет в шесть-семь, в Мелитополе, где обитают наши греческие родственники. Мы ходили по улицам, абрикосы падали с веток, свисающих над улицей, трещины в асфальте на узком дореволюционном тротуаре, сквозь которые виднелись камни мостовой, были залиты мутным оранжевым соком и забиты размазавшейся мякотью; воздух пах павидлом и окалиной, а абрикосы сыпались сверху, как теплые шелковистые и тяжелые градины, били по голове и по спине.  Мы с сестрой, дети с севера, ошалели от такой неслыханной щедрости и долгое время осторожно обходили непонятные деревья, с тревогой оглядываясь на ближайшее окно, ожидая, когда же высунется местная разновидность неусыпно бдящей "злой бабки". Мама с фирменной усмешечкой срывала абрикосины и чуть не насильно засовывала их нам во рты, а мы смотрели друг на друга и не знали, куда девать косточки. Так и несли их за щекой до ближайшей урны, царапая острыми краями губы и десны.

  Через несколько лет мы уже без зазрения совести собирали абрикосы в лесополосах под Запорожьем и азартно воровали персики и дыни в местном совхозе. Под  невысокими кругленькими персиковыми деревьями,стоящими  в стройном шахматном порядке, росла невысокая мягкая травка, и вид у них был настолько пасторальный, что казались они не персиковыми, а тюльпанными деревьями из сказки. В отдалении от облюбованного нами участка стоял вагончик без колес, перед ним прогуливался сторож с двустволкой, а вокруг сторожа распространялось сияние предзакатного солнца. И пока мы тихо откручивали зеленоватые персики, он в безмятежном вечернем тепле продал два ящика тех же плодов владельцам неизвестной "Таврии" с полтавскими номерами. 
  А мы бросали персики в ведра и беззвучно хихикали, потом тащили собранные персики в лесополосу, к машине, багажник которой был уже завален абрикосами. Бабушка, отправившаяся с нами, с доброй и жалостной улыбкой перебирала их, гладила, счищала налипшие веточки, и руки её жадно дрожали. Она торжествующе поднимала вверх самые красивые абрикосины и громко произносила известное ей прозвище сорта, обращаясь преимущественно к отцу: "Дичка, колировка, опять дичка, белый - Сережа, помнишь, у нас такие на даче росли, ты помнишь дачу?". Убедившись в вежливом безразличии отца к воспоминаниям о даче, совала обесценившуюся абрикосину, пахнущую её руками, мне или сестре и на некоторое время замолкала.
  Дома дед, не зная, куда деваться от ведер с абрикосами, даже изменил дивану, на котором обычно возлежал, как толстый турок, только а роговых очках и со свернутой газетой вместо кальянной трубки, и пересел в кресло, а потом и вовсе собрался и вне смены уехал на работу, на понтонную базу - ловить молодых днепровских щучек. Мы перебирали абрикосы, разделяя их на две половинки, косточки складывали в одно ведро, твердые половинки - в другое, а мягкие, переспевшие - за щеку. Кошка Котя, нанюхавшись терпкой абрикосовой шерсти, молча и ожесточенно гоняла оранжевые шарики по полу, пока они не обросли пылью и не стали похожи на настоящих мышей. Котю заперли на кухне, а мышей помыли, разделали и распределили по ведрам.
  Косточки мы кололи и ели ядрышки, а абрикосовые половинки вынесли на крышу пятиэтажного дома, планируя всю полярную ночь питаться курагой. Потом забыли о них и на неделю уехали в Приазовье, в болгарские деревни. Когда вернулись, оказалось, что вымокшие под дождем, высохшие под солнцем половинки превратились в каменно-твердые кусочки темно-коричнего цвета, едва поддающиеся зубам и размачиванию в кипятке. Дед уже было предлагал размолоть их в порошок, но мама разумно рассудила, что "в полярную ночь девчонки все сгрызут".
  Так оно и вышло. Трех килограммов жестких, но вкусных абрикосовых чешуек, по недоразумению названных курагой, хватило всего на два месяца.