Настроение:

crappy

очередная прелестная цитата из бэнкса


В данный момент мы обсуждали вопрос, легко ли выкарабкаться из нищеты.
– Почему, Джеб?
– Да потому, что ваше детство прошло в трущобах, так ведь?
– Ну не то чтобы в трущобах, но некоторые лишения на мою долю действительно выпали.
– Но вы это преодолели! О чем я и говорю: теперь вы здесь!
«Здесь» означало столовую его виллы, довольно просторную, неопрятную комнату, обставленную роскошной мебелью. Помимо меня, Дуайта, Истила и Дессу за столом сидела супруга Дессу, Мариэтта, сногсшибательная рыжеволосая американка из Лос‑Анджелеса в облегающем серебристом платье; она была почти ровесницей Дуайту. Кроме нее пришло человек десять‑двенадцать из личного штата Дессу и столько же инженеров и механиков; меня представили им всем одновременно.
За длинным столом чувствовалась строгая субординация: во главе восседал Дессу, разливавший дорогое вино, а на другом конце расположились младшие техники, налегавшие на пиво. Маленькие, удивительно проворные и незаметные мексиканцы подавали блюда мексиканской кухни. Мне стало интересно, всегда ли Дессу так обставляет свои трапезы, то есть, например, подают ли в его доме китайскую еду китайцы с косичками, а итальянские обеды – смуглые, узкобедрые красавцы по имени Луиджи? В качестве основного блюда нам предложили отменный нежирный бифштекс (коровы у Дессу были свои); я, правда, не смогла его доесть – не совладала с такой огромной порцией.
– Мне необычайно повезло, Джеб, – отозвалась я. – У автомобиля миссис Тэлман села шина как раз там, где я играла с ребятами. Если бы не это везение, я бы, наверное, так и осталась прозябать на западе Шотландии. Мне сейчас тридцать восемь лет. К этому времени я бы уже произвела на свет троих‑четверых детишек, весила бы фунтов на двадцать‑тридцать больше, выглядела лет на десять старше, выкуривала по две пачки сигарет в день и ела бы слишком много сладкого и жареного. При удачном стечении обстоятельств мой муж не давал бы воли рукам, а дети не пристрастились к наркотикам. Может, я бы окончила среднюю школу, может, нет. Оставался еще призрачный шанс поступить в университет: тогда бы все сложилось иначе. Я бы стала учительницей, или социальным работником, или мелкой чиновницей – эти профессии востребованы обществом, но не позволяют жить так, как я привыкла. По‑любому, вначале мне просто повезло.
– Нет. Нельзя знать наверняка. Это все «если бы да кабы», – упорствовал Дессу. – В вас говорит британская чопорность, нелепая привычка к самоуничижению. Я знавал Лиз Тэлман; она рассказывала, как нашла девчушку, которая продавала леденцы с пятидесяти‑процентной наценкой. Хотите сказать, этот опыт прошел бы для вас впустую?
– Возможно, я бы поняла, что околпачивать людей совсем несложно, и зареклась делать это впредь. Возможно, в конце концов устроилась бы на работу в службу защиты прав потребителей или…
– Напрасно упорствуете, Тэлман. Скорее всего, вы извлекли бы совсем другой урок: что делать деньги совсем несложно, надо только проявить инициативу и предприимчивость, чтобы подняться над своей средой. Вы бы этого все равно добились, с Лиз Тэлман или без нее. Именно это я и хочу сказать, черт побери. Люди, которые заслуживают лучшей участи, выбьются из нужды, наплюют на любые препоны, хоть в Шотландии, хоть в Гондурасе, хоть в Лос‑Анджелесе – не важно где.
– Нет, выбьются не те, кто заслуживает лучшей участи. Как можно сбрасывать со счетов огромное большинство, которое так и остается жить в трущобах, в гетто, в бараках, в приютах? Разве они не любят своих родных, друзей, ближних, разве у них отсутствует чувство локтя? Выбьются из нужды, скорее всего, самые эгоистичные, самые беспощадные. Те, кто наживается на других.
– Вот именно! – ответил Дессу. – Предприниматели!
– Иначе говоря, торговцы наркотиками.
– Так это тоже эволюция! Умные продают, дураки употребляют. Это жестоко, но так уж устроено государство с его дурацкими законами.
– О чем мы вообще говорим, Джеб? Никто и не спорит, что общество состоит из разных людей. Всегда будут и те, кто покоряется своей доле, и те, кто готов на все, лишь бы подняться; мы имеем широкий спектр моделей поведения, на одном конце которого конформизм – люди просто хотят тихо жить, чтобы их не трогали, чтобы им не мешали растить детей, беседовать о спорте, планировать отпуск и, может быть, мечтать о выигрыше в лотерею; а на другом конце – бунтарство. Среди бунтарей кое‑кто все же дорожит родными и близкими, старается сделать так, чтобы лучше жилось им всем. Но многие думают только о себе, они не остановятся ни перед чем ради материальной выгоды, они пойдут на ложь, воровство и убийство. У меня возникает один‑единственный вопрос: кого считать «достойным лучшей участи».
– Короче, вы считаете, что всплывает дерьмо, а я – что сливки. Спрашивается, у кого из нас подход оптимистичный, а у кого пораженческий.
– Первый – у меня, второй – у вас, мистер Дессу.
Дессу откинулся назад.
– Ну‑ка поясните, Тэлман.
– Наверное, всплывают и сливки, и дерьмо, в зависимости от обстоятельств. Впрочем, аналогии – это не доказательство. Выбранное вами сравнение уже показывает, на чьей вы стороне. Однако моя точка зрения более оптимистична, так как предполагает, что возможность продвинуться в обществе есть у всех, а не только у самых жестоких и амбициозных. Ваши взгляды я считаю пораженческими, потому что вы просто ставите крест на девяти из десяти представителей низших слоев общества и говорите, что им никто и ничто не поможет, если они не пойдут по головам.
– Это эволюция, Тэлман. Кто‑то набивает себе шишки. Кто‑то голодает, кто‑то преуспевает. Некоторые прилагают усилия, но им ничего не дается, а кому‑то все дается без усилий, но это – исключения, а вообще, кто не совершает усилий, тот не заслуживает успеха. Борьба нужна. Должно быть соревнование. Должны быть победители и побежденные. Нельзя просто так всех уравнять; коммунисты думали, что можно‑и где они теперь?
– Но возможна же справедливость. Дессу оглушительно расхохотался.
– Тэлман! Поверить не могу, что приходится вам это объяснять, но в жизни нет справедливости!
– Это не так. В мире нет справедливости, во вселенной нет справедливости. Физика, химия и математика – в них тоже нет справедливости. Но нет и несправедливости, если уж на то пошло. Справедливость – это некое представление, а представления рождаются только у мыслящих субъектов. То есть у таких, как мы. У нас есть представления о добре и зле. Мы изобрели правосудие, чтобы отделять хорошее от плохого. Мы вырабатываем нравственные критерии. Мы создаем правила своего бытия и называем их законами – и все для того, чтобы сделать жизнь справедливее. Конечно, многое зависит от того, кто именно создает законы и кто от них выигрывает, но все же…
– Тэлман, людьми движет эгоизм. А не справедливость.
– И вы после этого меня считаете пессимисткой, Джеб? – улыбнулась я.
– Я реалист.
– По‑моему, – сказала я, – многие люди, достигшие успеха, на самом деле не так бесчеловечны, как кажется. Они в глубине души знают, что низы общества безвинно страдают. Те, кому повезло, просто не хотят себе в этом признаваться, не хотят мириться с мыслью, что они точно такие же, как и те, кому не повезло, и более того, они боятся даже на минуту себе представить, что, родись они в другой социальной среде, они бы там и прозябали в забвении и лишениях, чтобы умереть безвременной смертью. С другой стороны, думать, что преуспели они только в силу своего жестокого честолюбия, им тоже не хочется. Поэтому для очистки совести они внушают себе, будто бедняки живут в трущобах только потому, что в силу каких‑то неведомых обстоятельств этого заслуживают, а если бы приложили побольше усилий, могли бы оттуда вырваться. Это, конечно, чушь, но психологически успокаивает и дает ощущение собственного превосходства.