В мой шестнадцатый день рождения мы пошли на дискотеку. Ели странную бумагу, пили из горла пряный вишневый напиток, рушили реальность, рвали паттерны и смыслы, рождали вселенные, змеев и левиафанов, смеялись Богу и улыбались Сатане.
А потом я убаюкивала испуганно дрожащего Рентона, отвлекаясь на чтение Ницше




После вечеринки меня мучило похмелье и комплекс Электры. Боже, боже, как я ненавидела свою мать и хотела член! Не в том полово-обыденном смысле, в котором желает члена половозрелая девочка, но в той яркой, сакрально-беспощадной жажде, придающей божественное значение вульгарному куску мяса, затыкающему «ворота в ад».
Боже! Боже! Боже!




Я до сих пор помню свою первую любовь. Он был смешным, застенчивым, неуклюжим мальчиком-механиком, жарившим картошку на раскаленной алюминиевой пластине и машинном масле. Ради букета мне он украл и продал три старых двигателя, а потом еще неделю работал официантом в закусочной. Затем он подарил мне цветы. Потом мы поцеловались. Кажется, его губы были в карамели.


...


Мы были близки с самого детства. Смеялись, играли во дворе, спали в одной кровати. Это было совершенно невинное, детское чувство - я ощущала себя рядом не сколько с живым мальчиком, сколько со смешно сопящим плюшевым медведем. Иногда я просыпалась и смотрела на игру лунных бликов, пляшущих по его щеке. Когда мне стукнуло четырнадцать, я впервые посмотрела на него не тем, странным взглядом. Время невинности закончилось. Больше мы не проводили ночей в одной постели.




Я повзрослела, налилась соками, набухла формами. Стала самкой.
Именно про меня писал влюбленный Лимонов:
"Вообще-то взрослая, выросшая до отказа самка - смешна. Этакая затянутая в трусы и лифчик, мясная такая тугая и остро пахнущая туша. Как бы ее варили как сарделину до отказа. Еще не лопается, не готова, вот сейчас распорется трещиной. Сиськи-батоны, жировые отложения, живот вперед, задница - на зад. Особенно нелеп лифчик (бюстгальтер по-древнему) - какая-то просто сбруя, как на лошади или там, на осле. Мы уже привыкли, но вообще-то хохотать нужно, когда стоит такое существо перед тобой в сбруе, и пальцами ног шевелит... Я думаю, лучшим из них этот поганый лифчик ненавистен. Конечно, есть, в конце концов, опасность отвисания, но лучше уж пусть когда-нибудь потом отвисают, чем сейчас в таком виде путешествовать и появляться в интимный момент с этими переметными сумками для грудей."
Когда я прочитала его статью, я прорыдала три дня, не выходя из своей каюты.
После я сняла бюстгальтер. И больше никогда его не надевала.




При взгляде на облака меня переполняет чувство радости. Я смотрю на эти большие, тяжелые горы белоснежного картофельного пюре, их грязные, дергающиеся отражения в волнуемых ветрах лужах, и улыбаюсь. Я знаю тоску и печаль, но облака гонят ее прочь, унося далеко-далеко за горизонт. Свежий ветер треплет волосы и сушит слезы. В ветреные дни мне особенно хорошо.




Иногда из меня рвется ребенок. В обычные дни он сидит глубоко-глубоко, где-то там, за сердцем, меж костей, мышц и пульсирующих кровяных сосудов, но порой он вылезает наружу. И тогда, как и всякий ребенок, я вспоминаю самое простое средство забыть про печали мира – накрыться с головой одеялом. Именно для этого я ношу свою шапочку.




Вглядываясь в закатное небо, я представляю себя бесплотным духом, парящем в небесах. Хочется оторваться от Земли, взмахнуть руками и лететь, лететь, лететь, все выше и выше, пока Земля не превратится в маленький шарик, а потом и вовсе исчезнет из виду. В космосе хорошо, там бы я могла, мечтая, играть с метеоритной пылью, дышать солнечным ветром и слушать шумы колец Урана. Крик Рентона "Pantsu!" возвращает меня на Землю. Солнце почти зашло.




Бывают несчастливые дни. Солнце гаснет, со всех сторон наваливается темнота и обесцвечивает меня. Мир становится черно-белым, замолкают птицы, дует ветер и я плачу, сама не зная почему. В такие дни я открывают тетрадь, и рисую в ней квадраты и треугольники до тех пор, пока меня не осветит солнечный лучик.
Слабая улыбка трогает мое лицо. Становится чуть теплее.




На выпускном я была королевой бала. Господи, как ждала я этого часа! Ведь каждая, каждая девочка мечтает стать принцессой, мечтает об огромном старомодном бальном платье, о восхищенных взорах бывших одноклассников и мягких улыбках учителей. И я была ей, была принцессой! Я пела до самого рассвета, сорвала голос и смертельно, до судорог, устала.
Но засыпала я в то утро с самой широкой улыбкой в мире




Люблю отражение. Отражения - это миниатюрные модели нашей реальности, как глобус - миниатюрная модель Земли. Ты улыбаешься, глядя в воду, и вода улыбается тебе в ответ.
Но чуть нахмурься, брось маленький камешек - и пойдут волны, искажая черты твоего лица. Сколько улыбок сегодня ты подарил миру?




Шоппинг - самое важное для любой девушки. После, конечно, платья принцессы. Даже простой поход за едой превращается для меня в полное опасностей приключение - надев на голову шлем, а осторожно лавирую меж стеллажей с замороженной рыбой, ловко избегаю столкновения в бакалейном отделе и с победным кличем бросаюсь на витрину со свежими овощами, долго и удовольствием перебирая лук-латук, морковку и сельдерей.
Только вот почему Тальхо все время начинает хмуриться?




"Мы будем скользить по поверхности вещей" – постоянно напевал Брет Истон Эллис. Как и всякий настоящий писатель, он годами проигрывал в голове драму убийства, скользя по поверхности разумов психопатов и девиантов. Господи, почему он не жил в нашей реальности? Он мог бы скользить на небесных волнах и смеяться.




Музыка наполняет мое тело силой. Она проникает в мускулы, сочится по артериям, ввинчивается сердце и легким дымом обволакивает легкие, заставляя лицевые мышцы раздвигаться в улыбку. Даже если я стану бесплотным духом, парящим в межзвездном пространстве, я не забуду захватить с собой плеер!




Из моих коротких записок выше у вас могло сложиться впечатление, что я очень веселая девушка, много смеюсь и улыбаюсь. Это не так. Я очень остро чувствую печали и боли окружающего мира, печали и боли окружающих людей. И плачу. Плачу, рыдаю, бьюсь в истерике, когда стрела особо сильного переживания пронзает мое сердце. Но страшно не это. Страшно, что через мой надрыв, мои всхлипы и слезы не приходит катарсис. Я реву и реву, но очищение не наступает, в груди не рождается новое светлое чувство. Как пелось в одной песне, "No tomorrow/ World of Sorrow".
Мне страшно об этом думать, но
Я
Хочу
Умереть.
Простите мне мои откровения с моими слезами и оставьте меня.
До свидания. Нет, лучше - прощайте.


Огромное спасибо selenith@lj за картинки.

источник-nomina-obscura@lj	читать полный текст со всеми комментариями
	читать 5 внешних отзывов