Среди женских образов на эту тему есть вариант Light. Для меня это Мэри Поппинс. Такое сочетание строгости и любви, прикосновения к тайне и скрываемой улыбки делает её, как бы странно это ни звучало, очень похожей на классический образ «матушки-настоятельницы».

К горлышку бутылки была привязана ложка. В эту ложку Мэри Поппинс налила темно-красной жидкости.
– Это ваше лекарство? – спросил с любопытством Майкл.
– Нет, твое, – сказала Мэри Поппинс и протянула ему ложку.
– Не хочу пить эту гадость, – Майкл сморщил нос. – Не буду пить. Я не болею! – закричал он.
Но Мэри Поппинс так на него смотрела, что он понял – с Мэри Поппинс шутки плохи. Было в ней что-то необычное, пугающее и волнующее. Ложка приближалась, Майкл вздохнул, зажмурился и втянул лекарство в рот. Блаженная улыбка расплылась на его лице.
...
– Мэри Поппинс! – вдруг воскликнул он. – Вы никогда, никогда не уйдете от нас?
В ответ ни звука. Майкл встревожился.
– Вы никогда не уйдете от нас? – повторил он.
Голова Мэри Поппинс появилась из выреза рубашки, глаза ее метали громы и молнии.
– Еще одно слово, – грозно возгласила она, – и я зову полицейского.
– Простите меня, я только хотел сказать, – начал робко Майкл, – мы не хотим, чтобы вы от нас уходили. – Он смущенно замолчал, щеки у него пылали.
Мэри Поппинс посмотрела на него, на Джейн, фыркнула и коротко сказала:
– Я уйду, когда переменится ветер.

А вот Гэндальф и Дамблдор в постхристианской культуре становятся тем, чем был раньше старец из житий, вызывающих теперь у большинства только раздражение. И тут уже нет никакого Light. В каждом из этих произведений одновременно явлены и причины, по которым послушание с такой одержимостью было изгнано из круга ценностей современного мира.

Боромир и тайна кольца, Пипин и палантир, Денетор и Гэндальф – даже по этим коллизиям видно, насколько тяжело бремя послушания для души, насколько страшно сделать шаг в темноту и оставаться в ней, там, где светит только любовь: свет её не даёт видеть того, куда ступают твои ноги, чего касается твоя плоть, что нависает над тобою, он только указывает направление и держит в ладони твоё сердце.

Говорят, с первых же томов истории о мальчике, который выжил, уже начались споры о том, насколько самый добрый волшебник эпопеи «белый и пушистый». И с выходом седьмого тома многие обрадовались правоте своих худших предположений. Тот гнев на Дамблдора, который всё чаще охватывает Гарри на протяжении последних томов, те обвинения, которые из лучших чувств бросает Снейп в лицо несчастному старику, - всё это при помощи автора становится очень близиким читателю. Но глаза отчаянной любви и глаза трезвого недоверия смотрят слишком по-разному. Для кого-то Бог Нового Завета, предавший Сына на убой, хладнокровно взиравший на кровавый пот Гефсимании, слушавший в неумолимом молчании молитву: Отче! О, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня! – это Бог жестокости, равнодушно строящий Своё никому не понятное возвышенное царство на крови и слезах. Бог, обещавший радость и толкнувший своих учеников на костёр, на кресты, к диким зверям, на потеху жующим толпам Колизея – как мог такой Бог именоваться Богом любви?

Когда апостол Пётр проповедовал, наверняка в толпе находились люди, кричавшие: «Да что вы его слушаете! Он же Учителя предал, испугавшись служанки! Он же трижды отрёкся от него, боясь, что от тёплого костра его уведут на крест!». Когда проповедовал святой Павел, наверняка немало находилось имеющих что рассказать о том, сколько крови и слёз на совести этого святоши, скольких женщин и детей он когда-то в праведном порыве сдал властям на муки и смерть. Трудно найти книгу, выливающую такое количество грязи на первых христианских святых, какое выливает Евангелие. И сквозь всю эту грязь звучат отчаянные слова Петра: Господи! Ты все знаешь; Ты знаешь, что я люблю Тебя...

Можно, конечно, спорить, стоило ли автору описывать первые минуты Гарри после страшного откровения настолько похожими на муки Гефсимании, а путь в лес – на Via Dolorosa. Думаю, даже самое маленькое страдание человека не может быть недостойным того, чтобы вести свою родословную от страданий Бога. И эта параллель включает книгу в определённую культуру намного крепче и очевиднее, чем цитаты на могилах в Годриковой Лощине. Но последний том обостряет ещё целый ряд идей, непонятных вне контекста этой культуры. Идей о том, что духовный опыт и полнота любви не означают безупречности, что нет совершенства в человеке, что верность не в том, чтобы не падать, а в том, чтобы подниматься, что любовь означает не только охранение от боли, но и введение в ту боль, которая необходима в родовых муках, дающих жизнь изначальному человеку в человеке, что, как бы ты ни любил одного, ты не можешь его сберечь ценою жизни других.

Знаменательно также, что оба персонажа не имеют своей семьи – ни жены, ни детей. Но благодаря им другие семьи могут быть спасены и могут быть счастливы. Почему-то наш фрейдистский век редко задумывается, что не только высокие порывы могут быть сублимацией «человеческого, слишком человеческого», но и всё то человеческое, которое не чуждо, может быть депривацией, ослаблением того потенциала любви, которым «обременён» человек. Впрочем, это уже другая история.