О Раскольникове, топоре, Наполеоне и Бузыкине
Продолжая смотреть экранизацию "Преступления и наказания", продолжаю размышлять и о самой проблеме "преступления и наказания" в разных её аспектах. Однако прежде чем продолжить, сошлюсь на интереснейшую дискуссию, которую я имела по этому поводу с hruc@lj:

http://regenta.livejournal.com/249787.html?thread=12629179#t12629179

В этой дискуссии среди своих аргументов я выделю следующих два.

Во-первых, вот этот:

Идея "убить одних, чтобы спасти других" в обществе, действительно, обсуждалась, но не имела того откровенно ТОПОРНОГО (извините за каламбур) оттенка, как у Достоевского. Старушку можно было убить и без топора, придушив её подушкой. Отчего же непременно топор? Думаю, в силу своего рода "госзаказа" - потому что радикалы поднимали на щит лозунг "К топору зовите Русь": так вот для опровержения революционного топора и возник совершенно неуместный топор Раскольникова. Вы только подумайте: зачем нужен топор для убийства хилой старушки с куриной шейкой? Сплошная надуманность, нарочитость, идеологизированность: Достоевский спешно смывал перед самодержавием свой грех петрашевства, неверноподданичества - вот и всунул в руки трепетному Роде это орудие палача.
...

И, во-вторых, вот этот:

Тогда начнём с самого начала, с мотивации. Раскольников хочет поставить эксперимент на самом себе - Наполеон он или тварь дрожащая. Изначально порочная дилемма: Наполеон не мучался угрызениями совести не потому, что он был бессовестным, а потому что перед ним стояла великая амбициозная цель планетарного масштаба. Грубо говоря, он был человеком-локомотивом, который нёсся к своей грандиозной цели. И если под колёса этого локомотива попадали люди, армии, народы - это была их проблема: "Не стой на пути". Собственно, такова логика действия и мышления любого великого преобразователя - хоть революционного, хоть антиреволюционного типа. Это не предполагает ни презрения к людям, ни, наоборот, слезливой жалости. Но проблема в том, что Раскольников не мог и не хотел стать Наполеоном: с одной стороны, он хотел элементарно спасти себя от нищеты на ближайшие месяцы, и, с другой стороны, мыслил практически как марксист, хотя и в мелком масштабе: отчего паразиты имеют над нами экономическую власть? Уже в этом был какой-то глупый эклектизм: или надо было решать проблему своего собственного жизнеобеспечения (легальными или нелегальными способами), или переходить на глобальный уровень мышления и действия, думать о переустройстве общества (на нравственных или экономических началах): на всех старушек топоров не напасёшься, это очевидно: нужно было лишать ростовщичество его социально-экономической базы.

Видимо, моё рассуждение оказалось настолько убедительным, что мой оппонент, вначале неуступчивый, вынужден был согласиться, подтвердив мою правоту своими же собственными словами - правда, сказанными по другому поводу и в его собственном посте:

http://hruk.livejournal.com/47460.html?thread=410468#t410468

Надо сказать, что с чувством собственной правды у меня до сих пор не густо. По-этому приходится изыскивать способы по возможности обходиться без него. Отталкиваться в своих действиях от чего-нибудь альтернативного. Чёрт его знает, но откуда у одних людей есть это врождённое сознание собственной правоты, а у других нет. А ведь это очень важно, отсюда способность настаивать на своём, добиваться своего, подчинять своей воле кого нужно, просто идти своей дорогой без лишней рефлексии.

Развивая эту мысль о "врождённом сознании собственной правоты", мой собеседник подтверждает её в комментарии к этому же своему посту, на следующем интересном примере:

Тут не совсем об объективности речь. Вот помнишь фильм "Осенний марафон"? Там есть два абсолютно офигительных персонажа - собственно главный герой, которого играет Басилашвили, и его сосед в исполнении Леонова. У Басилашвили нет чувства собственной правды, а у Леонова оно есть. Кому легче от басилашвиливской объективности?

По сюжету персонаж Леонова человек глуповатый. Но есть масса людей явно умных, при этом обладающих чувством собственной правды. Ну Наполеона же не назовёшь дураком. Неужели он не понимал, что своими действиями причиняет, мягко говоря, неудобство миллионам людей?

Ну ладно, это крайний случай. Но и в обычной жизни то и дело приходится выбирать: либо поддаться самому, либо заставить кого-то поддаться себе. И у всех свои резоны, и все по-своему правы. Главная проблема людей типа "Басилашвили" в том, что их постоянно заносит - то поддаются там, где это совершенно не нужно, то вдруг начинают артачиться на пустом месте. А всё потому, что нет у них этого самого органичного внутреннего мерила - чувства собственной правды. Там, где надо бы руководствоваться чувством, они пускаются в рассуждения, которые их и заводят то в одну, то в другую крайность.

Мне прикольная аллегория насчёт "внутреннего мерила" пришла. Это как с чувством равновесия - нормальный человек стоит на ногах и не задумывается, как бы ему не свалиться. А если бы задумывался? "Что-то у меня ощущение, что я опираюсь на правую ногу больше, чем на левую. Несправедливо! А теперь на левую слишком сильно - это уже опасно, сейчас упаду!"

Ну а теперь суммирую сказанное и мной, и моим интересным собеседником. Итак.

Почему Достоевский заставил своего героя убивать хилую старушку здоровенным топором? Откуда такая нарочитая диспропорция? Я её объяснила - объяснила тем, что "Преступление и наказание" - это роман и не авантюрный (несмотря на видимую авантюрность сюжета), и не моральный (несмотря на то, что его стержнем является "нравственная" проблема). "Преступление и наказание" - роман политический. И, в качестве политического, роман контрреволюционный. И, в качестве контрреволюционного, роман доносительский. Не охранительный, как могло бы показаться, не консервативный (консервативно-охранительным является, по контрасту, роман Толстого "Анна Каренина"), а именно стукаческий.

И объектом стукачества в нём является сама по себе идея переустройства мира на основе принципа социальной справедливости.

Всучив в руки Раскольникову совершенно не нужный ему топор, Достоевский тем самым настучал на своих бывших единомышленников-петрашевцев, вместе с которыми он ждал когда-то смерти, но которые, в отличие от него, не отказались от собственных радикальных идей и после того как прошли, равно как и сам Фёдор Михайлович, "тюрьму и ссылку".

Грубо говоря, Достоевского душила жаба. Наверняка он рассуждал так: "Вот, я покаялся. Я стал законопослушным гражданином, примерным семьянином, образцовым монархистом. А вы-то чего? Какого рожна? Отчего вы не каетесь, не исправляетесь?"

А почему они должны были каяться? Почему они должны были примиряться с таким устройством мира, который плодит паразиток-процентщиц и само богопротивное понятие ссудного процента и который заставляет благочестивых девиц идти на панель?

Они, в отличие от Достоевского, оставались верны своим идеям и идеалам. Их не поломали тюрьма и ссылка. А он бы хотел, чтобы поломали, как и его самого. Достоевский на самом деле нисколько не покаялся, а всего лишь поддался, то есть оказался слабаком, вынужденным принять правила игры, правила существующего порядка вещей - со старухами-процентщицами и благочестивыми девицами на панели. Псевдоблагочестивый Достоевский, создавая "Преступление и наказание", лицемерно вздыхает, как Иудушка Головлёв: Богом, мол, так устроено, чего ж бунтовать?

Однако Богом так явно не устроено, и Раскольников, рассуждая о том, почему всякие паразитки-процентщицы заедают век здоровых, готовых к созидательному труду людей, рассуждает правильно.

И Достоевский, несмотря на всё своё лицемерие, не может этого не признать - что Раскольников рассуждает правильно. И именно поэтому суёт в руки дворянину, человеку отменной деликатности и отличного воспитания, совершенно не нужный ему, в его обстоятельствах, топор.

Почему именно топор? А потому что топор имеет не практическое, а символическое значение: если радикалы требовали: "К топору зовите Русь!", то, значит, не мытьём, так катаньем, вопреки всякой логике и художественности, нужно доказать, что топор Руси не нужен. А что нужно?

А нужна, с точки зрения ущемлённого Достоевского, человека с психологией "опущенного", философия терпилы. Ростовщичество, проституцию, прочие гадости - всё это, по извращённой и больной логике Достоевского, надо терпеть - и эту мысль в головы своих читателей автор вбивает, вопреки логике и художественности, именно топором - топором собственного алогизма и собственной антихудожественности.

Именно поэтому-то я и считаю "Преступление и наказание" доносительским и, в общем, клеветническим романом, который именно потому-то и был признан образцовым, обязательным для школьного изучения в хрущёвские времена, продолжая оставаться таковым и по сей день, в эпоху массовой клерикализации, когда возникла потребность, препохабная, прямо скажем, потребность, освятить авторитетом Евангелия мерзости социальной жизни, признав их почти такими же вечными, как и истины спасения.

Теперь перехожу ко второму своему тезису, обозначенному в беседе с hruc@lj - к вопросу о Раскольникове и Наполеоне.

Почему именно Наполеон был так неприятен русским, - этого, думаю, объяснять не надо: потому же, почему и Гитлер. Как можно любить человека, персонифицирующего собой оккупацию?

Это - с одной стороны. А если с другой? Если посмотреть и на Наполеона, и на Гитлера с другой точки зрения? С другой точки зрения они оба - образцовые selfmade, достойные если не подражания (потому что гениальному человеку подражать невозможно), то восхищения. Наполеон не мог не стать естественным кумиром разночинцев всей Европы, персонифицируя собой человека, который сам, без протекции, преодолевая сопротивление всего общества, одной только силой своей воли, смог перекроить карту Европы, заставив замереть в восхищении мальчишек и подростков всей Европы: значит, великие времена великих империй не умерли вместе с эпохами Тамерлана и Александра Македонского; значит, даже в этом гнусном и скучном, устаканившемся мире "всегда есть место подвигу", значит...

Значит, образ Наполеона, если мыслить логически, просто не мог не внушать всякому нищему, но благородному человеку искреннего восхищения, не мог не наполнять сердца энтузиазмом, верой в неисчерпаемость человеческих сил и возможностей. Наполеон, силой своей воли, верой в свою миссию сумел вырваться из порочного круга того мерзкого общества, где правили старухи-процентщицы обоих полов - убогие существа хоть с куриными шейками, но зато с неправедно приобретёнными капиталами.

О том, что Наполеон, даже поверженный и погибший, оставался кумиром всех мальчишек и юношей третьего сословия, в какой бы стране Европы они ни жили, свидетельствует гениальный роман Стендаля "Красное и чёрное": Жюльен Сорель, этот собрат и своего рода духовный близнец Раскольникова, хранил портрет Наполеона как величайшую святыню - как залог того, что и он тоже, сильный, умный, талантливый, но неимущий и "не в формате", сможет, непременно сможет разорвать путы этого гнусного, удушающего его общества, где царят "жалкие, ничтожные личности" - трусливые попы, глубые, но обладающие властью господа де ренали, процентщики и лавочники и где из каждого угла высовывается гнусная рожа торгаша и буржуа.

"Я хочу занять в обществе достойное меня место", - сказал себе Жюльен Сорель, вдохновлённый примером Наполеона. Сказал и, как ни парадоксально, не предал идеалов своего кумира, потому что погиб на гильотине как достойный человек - без слёз, без жалоб и не снисходя к тому обществу, которое убило его всего лишь за то, что он был "не в формате". Жюльен Сорель, при всех его слабостях, - благородный человек, ставший, по духу, дворянином несмотря на то, что по своему социальному положению он так и оставался сыном крестьянина. И, как благородный человек, орудием своей мести он избрал благородное оружие - то есть пистолет, а не нож мясника и не топор.

Достоевский, как зловредно-антиромантический писатель, ущемлённый и завистливый, поступает с точностью до наоборот, заставляя Раскольникова вести себя не логично, как вёл себя Жюльен Сорель (даже несмотря и на кажущийся алогизм его поступка - выстрела в любимую женщину), а извращённо - то есть именно так, как вёл себя в обществе бывший петрашевец - не исправившийся и не покаявшийся, а всего лишь притерпевшийся и приладившийся к этому по-прежнему ненавистному для него обществу торгашей и процентщиц.

Жюльен Сорель доказал, что учение Наполеона истинно, потому что его можно подтвердить своей жизнью: да, юный Сорель не только не создал империю, но и не получил своего места в обществе - но зато он умер свободным и, в общем, счастливым человеком: на гильотине, но зато в чистой белой рубахе, с чистой совестью и чистым взглядом.

Так отчего бы и Родиону Раскольникову, собрату Жюльена Сореля, не умереть так же? Отчего бы ему не добиться суда над собой и не произнести на нём, подобно Сорелю, прекрасную речь? Ну, например, такую:

"Да, я убил эту мерзкую старуху - и ничуть об этом не жалею. Да, мне пришлось убить и её беззащитную сестру. Мне её жалко - но я всё равно об этом не жалею. Потому что я убивал не противную Алёну Ивановну с её шеей, похожей на куриную ногу, обмотанную фланелевыми тряпками - я убивал ваше мерзкое, подлое общество, где правят паразиты и где властвует порок. Да, с точки зрения уложения о наказаниях я являюсь преступником, но мне на это, честно говоря, наплевать, если не сказать более грубо, чего я не скажу, потому что здесь, в суде, присутствуют дамы, а я, как дворянин, не могу оскорблять их ушей неприличными словами. Да, мне насра... наплевать на общественное мнение, на мнение вашего общества жалких, ничтожных личностей с шеями, похожими на куриные ноги, и с мозгами, подобными куриным. Да, я совершил двойное убийство. Да, мне полагается за это смертная казнь. Хотите казнить? - Казните: мне на это насра... наплевать: я не женат, у меня нет детей, моя сестра выйдет замуж за достойного человека, который не оставит своим попечением и моей матери. Чего ж мне ещё? Так что заканчивайте скорее свою судебную шарманку - и я с радостью отправлясь в мир иной. Но зато в белой рубахе честного человека, а не в полосатом халате арестанта, этого терпилы, подобного Достоевскому. Я не хочу быть терпилой, потому что я не тварь дрожащая, а право имею. Dixi".

Такая смерть Раскольникова была бы и достойной, и соответствующей его высоким мыслям, и образцовой. Он умер бы и дворянином, и достойным человеком. Но вместо этого завистливый Достоевский, на всю жизнь пришибленный ужасом собственной несостоявшейся казни и собственным полосатым халатом арестанта (которого он, если вдуматься, так и не снял, даже и надев цивильный сюртук), заставил своего героя юлить, впадать в истерику, клянчить, слушать нудные проповеди благочестивой проститутки в жалкой каморке, а потом идти на каторгу, чтобы вернуться оттуда таким же запуганным мудаком, как и сам Достоевский - забитым, душевно покалеченным, но зато законопослушным монархистом.

А нужны ли монархии такие подданные - лицемерные и запуганные? Может ли устоять монархия, которую поддерживают не преданные без лести люди, а такие вот иудушки головлёвы?

Очевидно, что нет. И она не устояла. И Достоевский, как ни парадоксально, сам этому содействовал - и своим лицемерием, и своим соглашательством с обществом, в котором не было никакого христианского терпения, но зато царили законы и нравы гигантского дома терпимости.

Именно об этом хорошо написал Лимонов:

"Достоевский из своего опыта дрыгания в паутине христианства создал вторую часть "Преступления и наказания" и осквернил свою же книгу, начатую великолепно, и своего уникального героя Раскольникова".

Теперь, обсудив проблему топора и Наполеона, перехожу к своему третьему тезису - вернее, тезису моего оппонента, который не смог не признать убедительности моей аргументации.

Чёрт его знает, но откуда у одних людей есть это врождённое сознание собственной правоты, а у других нет. А ведь это очень важно, отсюда способность настаивать на своём, добиваться своего, подчинять своей воле кого нужно, просто идти своей дорогой без лишней рефлексии., - написал hruc@lj и, что характерно, вспомнил Бузыкина, героя "Осеннего марафона" - прекрасного, если вдуматься, человека, душевные качества которого пошли псу под хвост только из-за одного - из-за того, что у него не было этого врождённого сознания собственной правоты и, соответственно, умения настаивать на своём: вместо того, чтобы уладить и свои личные, и свои профессиональные дела, подчиняя людей собственной воле, он всё, к чему ни прикасался, только расстраивал, расстраивая при этом и себя, и окружающих.

Нет, а кто он такой - Бузыкин?

Бузыкин - это Раскольников. Только постаревший и живущий столетием позже. Бузыкину наверняка в детстве внушили, что он тварь дрожащая и права не имеет. Бузыкин - рафинированный петербуржец и потому, естественно, не мог не быть воспитан в атмосфере обожания Достоевского, изучив его жизнь и творчество настолько досконально, в таких подробностях, что именно к нему за консультацией приехал шведский профессор, переводчик и комментатор.

Бузыкин - это Раскольников, который никогда не возьмёт в руки духовного топора, чтобы разрубить им хотя бы ту паутину, в которой он путается сам и путает других. Бузыкин, Раскольников без топора, становится рабом - и тех нездоровых профессиональных отношений, которыми опутывают его на работе интриганы и карьеристы, и тех спиногрызов, в виде бездарной переводчицы, которые заставляют его бесплатно горбатиться на себя, чтобы потом перехватить заказ на хорошую творческую работу.

Бузыкин, даже с учёной степенью и с университетским значком на лацкане пиджака, - это человек в вечном халате вечного арестанта, просирающий и собственную жизнь, творческую и профессиональную, и, что гораздо существеннее, историю и судьбу своей страны, культуру которой он так тщательно изучает.

Раскольников "покаялся" - и самодержавие в России рухнуло. Бузыкин, этот новый Раскольников, был человеком без воли, не имеющей права тварью дрожащей - и мы, что закономерно, стали свидетелями краха великой империи, населённой и поддерживаемой бузыкиными, которым с малолетства твердили, что они - твари дрожащие и права не имеют.

Ну так не пора ли разорвать этот порочный круг и освободиться от навязываемого нам пиетета перед "архискверным" Достоевским?

источник-regenta@lj

читать полный текст со всеми комментариями