Гость из будущего
В наше время понятие "классовое происхождение" кажется какой-то архаикой. Тем более, если речь идет о людях, родившихся в 60-70-х годах прошлого века в СССР. Мы все ходили в советскую школу, читали приблизительно одни и те же книги, смотрели одни и те же фильмы. Наши родители работали на советских заводах, фабриках, в советских НИИ, конторах и т.д. Почему же в какой-то момент вдруг выяснилось, что мы, несмотря на свое, в принципе, одинаковое советское воспитание, придерживаемся полярных точек зрения на наше общее прошлое. Не говоря уже о настоящем и будущем. Конечно, можно сказать, что в силу известных обстоятельств наши судьбы сложились совершенно по-разному. Мы все оказались гражданами разных государств. Кто-то достиг "степеней известных", а кто-то не достиг ничего. Но только ли в этом причина? Не является ли наше мировоззрение результатом семейного опыта, передаваемого из поколения в поколение? Мой дед со стороны матери
...Аркадий Моисеевич был по жизни очень удачливым человеком. Он не умер от голода и болезней в молодости, не был репрессирован, не погиб на войне, а прожил очень долгую и, можно сказать, счастливую жизнь. Родился он в крайне бедной еврейской семье где-то в Минской губернии, в черте оседлости. В семье было семеро детей или как говорил дед: "семеро душ детей". Причем дед был седьмым, самым младшим. Его мать умерла, когда ему было четыре года. А воспитание легло на плечи отца и старших сестер. Кстати, Аркадием он назвал себя сам. При рождении у него было другое имя, какое-то еврейское из двух частей. Точной даты своего рождения он тоже не знал. В паспорте было записано, и мы всегда отмечали его день рождения 13 февраля. Но это тоже его изобретение. Что именно произошло в его жизни 13 февраля, и какого именного года, я не знаю. А он и не говорил.
Рассказывая мне о своей жизни, дед обычно упоминал, что работать он начал с 13 лет. Пас коней. Потом устроился в кузницу. Помощником кузнеца. Это была еще та работа. Начинали они обычно часов в пять утра. Время перерыва на завтрак определяла хозяйка своим седалищем. Заходила в кузницу, садилась на наковальню. И если наковальня оказывалась достаточно теплой, то приносила завтрак. Примерно тогда же дед стал комсомольцем. Он вообще был человек политически активный. Однажды он узнал, что такой же помощник кузнеца, как и он, потерял сознание во время работы от переутомления. Налицо было явное нарушение трудового законодательства. Не знаю уж как, но ему и его товарищам комсомольцам удалось добиться закрытия этой кузницы. За что он удостоился у старых богобоязненных евреев прозвища "ангел смерти". Когда он шел по улице, на него указывали пальцами и говорили: вон идет ангел смерти. Правда, этот эпизод борьбы за права трудящихся положил конец его карьере помощника кузнеца. Хозяин его уволил. Дед, впрочем, не отчаялся. Пессимизм ему был совершенно не свойственен. Он собрал свои нехитрые пожитки, сел на поезд и двинул в Екатеринослав. Почему именно туда? Я задавал этот вопрос деду. Он пожимал плечами и говорил, что уже тогда Екатеринослав считался большим индустриальным городом, а, значит, работу там можно было найти. Говоря современным языком, дед стал трудовым мигрантом. Но все оказалось не так просто. Месяца три или четыре он состоял на бирже труда и получал пособие по безработице. Кажется, два червонца. На жизнь хватало. Он снимал угол у хозяйки, спал на полу. Еда же была дешевая. Копеек за тридцать-сорок можно было пообедать в столовой, как говорится, от пуза. Причем столовая (частная) была устроена по типу шведского стола. Кстати, из всей советской истории дед больше всего любил период НЭПа. И охотнее всего о нем рассказывал. Может быть, потому что это была его юность. Может быть, потому что дальше жизнь стала тяжелее и, главное, голоднее. В конце концов, деду удалось устроиться чернорабочим на металлургический завод. Разгружать составы с углем. Я не знаю, сколько тонн угля он перетаскивал за смену. Он лишь говорил, что к концу рабочего дня угольная пыль была везде. Во рту, в ушах, в носу. И избавиться от неё было трудно. Как ни мойся, - говорил дед, - поковыряешься пальцем в ухе и достаешь частички угля. Для меня загадка: как деду удавалось совмещать такую работу и учебу на рабфаке. В обычной средней школе, кстати, он никогда не учился. Чтению, письму и арифметике его обучила старшая сестра. В семь лет его отдали в хедер, но еврейская премудрость его не вдохновляла. И как рассказывал дед, с уроков он регулярно убегал. А потом и вовсе перестал ходить. На рабфаке же он учился с удовольствием, не забывая повышать свой культурный уровень чтением русской и европейской классики. Впрочем, не чтением единым. Роль шоу-бизнеса в те времена играли поэты, разъезжавшие по городам и весям Союза. Звездой эстрады №1 считался Маяковский. И дед был на его выступлении. Кстати, Маяковский гастролировал не один, а с группой сопровождения в лице поэтов Александра Безыменского и Иосифа Уткина. Как это происходит и сейчас на рок-концертах, публику разогревали Уткин и Безыменский, а потом на сцене появлялся Владимир Владимирович Маяковский. Дед запомнил, что Маяковский читал "Сергею Есенину". А потом, - грустно добавлял дед, - и сам…
"Рожденный ползать - летать не может".
После окончания рабфака дед хотел учиться дальше. Райком комсомола дал ему направление в медицинский институт. Дед же мечтал быть инженером. Профессия врача считалась тогда не престижной и не популярной. Он пошел в райком комсомола и сказал: если вы хотите, чтобы я поступил в медицинский институт, то я туда поступлю. Но только ассенизатором. Учиться на врача категорически отказываюсь. Ну, черт с тобой, - сказали в райкоме, - хочешь учиться на инженера - учись на инженера транспорта. Но тебе придется самому построить институт. И дед учился и одновременно строил Институт инженеров транспорта. Но заниматься этим ему пришлось не долго. К тому времени он вступил в партию. Партия решила, что дед должен стать летчиком, и направила его учиться в харьковскую летную школу. И быть бы ему сталинским соколом, если бы не его независимый и непокорный характер. В летной школе деда избрали секретарем партийной организации. Был в школе и инструктор, любивший заложить за воротник. Знамо дело, на партсобрании его как следует за это дело пропесочили. Причем, больше всего песочил его дед. Несмотря на то, что инструктор был командиром (офицеров тогда еще не было), а дед простым курсантом. (В партии чинов тогда не было. Во всяком случае, внизу) После чего инструктор устроил деду веселую жизнь. Дед уже летал на Р-5 и У-2. Но с этим же инструктором. Стоило им подняться в воздух, как инструктор брал управление на себя, пытаясь доказать, что дед управлять самолетом не умеет и никогда не научится. Закончилось такое обучение тем, что деду предложили переквалифицироваться из летчиков в авиамеханики. Дед отказался, и его вернули в первобытное состояние, т.е. отпустили учиться в Транспортный институт. Долго думали, с какой формулировкой уволить из школы. Написали так: причина медицинская. Короткие ноги. Типа не достает до педалей. А надо сказать, что ростом дед был пониже нынешнего преемника. Кажется, 1,58. И вот, - рассказывал дед, - прихожу я в институт, а там собрание. Над сценой транспарант с цитатой из Горького: "рожденный ползать - летать не может". Аркадий, ты? Мы ж тебя на летчика учиться отправили. Да вот отчислили. Что такое? Дед протягивает характеристику, которую зачитывают вслух. Дойдя до причины, по которой отчислили деда, оратор поднимает руку вверх, указывая на транспарант. После чего весь зал валится от хохота.
О коллективизации и репрессиях
В 1933 году на перроне вокзала в Ростове лежали тела людей, умерших от истощения, - рассказывал мне дед. Правда, он не говорил, что это были тела исключительно украинцев.
Помню, вызывают меня в партком и говорят: ты почему не разоблачаешь врагов народа? Все разоблачают, а ты - нет. Да не знаю я ни одного врага народа, - отвечает дед. Вот иди и подумай. Может, кого и вспомнишь.
Дед пошел, подумал. Да так никого и не вспомнил. Оно и к лучшему. Сначала ты пишешь, потом пишут на тебя. Не успеешь оглянуться - и привет солнечный Магадан. Или того похуже.

22 июня 1941 года дед встретил в Белостоке. Обычно он добавлял: сейчас это Польша. Тогда же это была граница между СССР и Третьим Рейхом. Дед был начальником дистанции пути на станции Белосток. После окончания института ему предлагали остаться на научной работе. Но он верный своим принципам ответил, что не готов и хочет изучить все на практике. Как ему удалось выбраться и, главное, спасти бабушку - для меня загадка. Вероятно, сказалась его природная удачливость. Правда, он говорил, что в первый день немцы наступали не слишком настойчиво. В основном бомбили. О войне дед почти ничего мне не рассказывал. Не любил вспоминать. Единственный эпизод - строительство временного моста через Керченский пролив в 1944 году. На крымском берегу сидели немцы и постреливали оттуда. Деда, кажется, ранило. Но было и что-то смешное. Иначе бы дед не стал рассказывать.

О культе личности Сталина и его последствиях
Сталина, - говорил дед с присущей ему образностью, и его голубые глаза становились почти белыми от ярости, - следовало задушить в утробе его матери. И далее он обычно начинал перечислять фамилии репрессированных партийных руководителей. А поскольку память у него была великолепная, то помнил он не только Зиновьева, Каменева, Бухарина, но и таких не очень известных деятелей как Угаров, Угланов. Даже я всех не помню. Разумеется, дед никогда не был никаким оппозиционером. Он вообще не склонен был вникать в коллизии внутрипартийной борьбы и теоретические разногласия между правыми и левыми. Он просто помнил портреты, висевшие повсюду в 20-х. Выходит, все ленинское политбюро - враги народа, - с непередаваемой иронической интонацией говорил дед, - а он один вождь и учитель? Да…, - дед удерживался, чтобы не произнести при ребенке нечто нецензурное, - чепуха все это.
Однажды, видя как мама безуспешно пытается накормить меня кашей, которую я решительно отказывался есть, он сказал ей: Анечка, милая, надо не заставлять, а убеждать. И не криком, а логикой. Он поднял палец и повторил по слогам: ло-ги-кой. В этой фразе был весь дед, веривший, что истина рождается в спорах, а не в приказе начальства.
Юрий Тынянов в романе "Смерть Вазир-Мухтара" писал о различиях между людьми 20-х и 30-х годов: "На очень холодной площади в декабре месяце тысяча восемьсот двадцать пятого года перестали существовать люди двадцатых годов с их прыгающей походкой. Время вдруг переломилось; раздался хруст костей у Михайловского манежа - восставшие бежали по телам товарищей - это пытали время, был "большой застенок" (так говорили в эпоху Петра).
Лица удивительной немоты появились сразу, тут же на площади, лица, тянущиеся лосинами щек, готовые лопнуть жилами. Жилы были жандармскими кантами северной небесной голубизны, и остзейская немота Бенкендорфа стала небом Петербурга. <…> Дети были моложе отцов всего на два, на три года. Руками рабов и завоеванных пленных, суетясь, дорожась (но не прыгая), они завинтили пустой Бенкендорфов механизм и пустили винт фабрикой и заводом. <…>Они узнавали друг друга потом в толпе тридцатых годов, люди двадцатых, - у них был такой "масонский знак", взгляд такой и в особенности усмешка, которой другие не понимали. Усмешка была почти детская.
Кругом они слышали другие слова, они всеми силами бились над таким словом, как "камер-юнкер" или "аренда", и тоже их не понимали. Они жизнью расплачивались иногда за незнакомство со словарем своих детей и младших братьев. Легко умирать за "девчонок" или за "тайное общество", за "камер-юнкера" лечь тяжелее.
Людям двадцатых годов досталась тяжелая смерть, потому что век умер раньше их".
Дед был классическим человеком 20-х годов. И многое ему было непонятно. Он не понимал погони за импортными шмотками, дефицитом. Он не умел давать взятки. Установившаяся традиция "благодарить" нужных людей коробкой конфет или бутылкой коньяка казалась ему дикостью и варварством. Не одобрял он и слушания "вражьих голосов", но при случае мог ругнуть власть, куда там диссидентам. Причем не на кухне, а в самых что ни на есть людных местах. Например, в очереди. Люди смотрели на него со страхом, а ему хоть бы хны. Большую часть своей жизни он прожил в частном доме с удобствами на улице. Естественно, стоял в очереди на квартиру. Приходили комиссии, смотрели домовую книгу и говорили, что площади на всех хватает. Только в семидесятилетнем возрасте, после смерти бабушки он получил однокомнатную малосемейку на краю города. Вскоре он опять женился, переехал жить к супруге, а полученную квартиру вернул государству. Для первой половины 80-х это был очень сильный поступок. Я до сих пор помню невероятный скандал, который закатила ему мама. Она обвиняла его в том, что он совершенно не думает ни о ней, ни о своем внуке (то есть обо мне). Ведь его квартиру в одном конце города и нашу в другом можно было обменять на что-то приличное поближе к центру. Дед же смотрел на неё с недоумением. Как это так, она образованный человек, научный работник, кандидат наук не понимает элементарных вещей?
Дед болел тифом, холерой, дизентерией, желтухой, воспалением легких, страдал от язвы желудка, но до конца жизни не знал, что такое повышенное давление. В 56 лет он решил заняться своим здоровьем. Сразу и навсегда бросил курить. Начал делать по утрам зарядку. И делал её каждый день почти до самого последнего дня своей жизни. По выходным он стал совершать длительные прогулки. Иногда он просил меня составить ему компанию. Что я с удовольствием делал. Во время этих прогулок он и рассказал все, что я здесь написал. Поведал он мне и еще одну историю из своей жизни, которая в итоге оказалась для меня самой главной. Последнее место работы деда - строительный трест. Работал он там главным инженером. Хозяйство было большое, и задачи тресту ставили немаленькие. Оперный театр, центральный рынок. От оперного театра, кстати, остался абонемент, который я очень красиво разрисовал цветными карандашами. Раз объекты были серьезными, то и начальство следило за ними пристально. Как-то на планерке, которую проводил то ли секретарь горкома, то ли обкома, последний наехал на деда: я тебя трам-парарам с работы уволю, я тебя трам-парарам из города выселю. Истинная же причина наезда заключалась в том, что дед не позволял отправлять стройматериалы налево. Конечно, дед тоже мог обложить его в ответ матом. С него бы сталось. Но он сделал не так. Очень спокойно, хотя и громким голосом (дед был немного глуховат, и потому разговаривал громко) он сказал: что Вы на меня кричите? НА ВАШЕ МЕСТО Я НЕ СТРЕМЛЮСЬ, А НА КУСОК ХЛЕБА Я СЕБЕ ВСЕГДА ЗАРАБОТАЮ. После этих слов секретарь обкома или горкома заткнулся, и больше к деду не приставал. Вот и я для себя решил выбрать свободу. На их места не стремлюсь, а на кусок хлеба я себе заработаю.
Работал он до семидесяти лет. Работал бы и дальше, если бы его последняя жена не настояла на его увольнении. Безделья он не переносил категорически. И даже будучи на пенсии все время старался придумать для себя работу. Я не помню, чтобы он когда-либо на что-либо жаловался. Или считал, что он в жизни чего-нибудь недополучил от государства. Хотя заслуживал он, безусловно, большего. Ему бы быть общественным деятелем, политиком, выступать с трибуны, к чему у него были все задатки, но жизнь сложилась иначе. Время выбрало иных героев. Впрочем, он ни о чем не жалел, считая себя счастливым сверх меры.
Надо сказать, что дед вовсе не был аскетом, как можно подумать, читая мои записи. Он любил оперу, шампанское, болел за "Спартак", был галантным кавалером. Когда его хоронили, старушки, обычно сидящие у подъезда причитали: кто ж нас теперь будет развлекать.
Были у него и награды, которые он никогда не носил. Лишь после запрета КПСС он прикрепил к лацкану пиджака значок ветерана партии, который не снимал до самой смерти. Даже ликвидация КПСС и развал Союза не лишили его оптимизма. Произошедшее он воспринял как временное отступление. И все надежды возлагал на молодежь.
Умер он 3 июля 1998 года в возрасте 89 лет, пережив на два месяца свою последнюю жену, которая была на три года моложе его. Умер не от болезни, а просто от старости. Видимо, просто перестал находить удовольствие в жизни. Перед смертью просил не ставить на его могиле памятник и не навещать. Был атеистом и материалистом, противником всех культов. В том числе и культа мертвых. Говорил, что правильнее всего поступили с Энгельсом, тело которого, как известно, кремировали, а пепел рассеяли.
У меня сохранился его партбилет и учетная карточка. Еще фотографии. И эти воспоминания.

Советские эффективные менеджеры. Деда узнать не сложно.


Дед и аффтар этих строк


Курсант


Комсомольцы двадцатых. Дед в темной рубашке и кепке


Глядя из сегодняшнего дня, деда можно счесть наивным чудаком. Но я думаю, что он и такие как он вопреки всем законам физики и истории просто обогнали время. Может, лет на сто или двести. А может, и на тысячу. Кто знает…

источник-hermit-2005@lj

читать полный текст со всеми комментариями