Я безошибочно узнаю «своего», даже если в России он не был пятнадцать лет. Тем более узнаю, если он выехал на короткое время. Одежда, чемоданы, язык, весь антураж могут быть любыми, мне достаточно короткого обмена взглядами. У всех у нас взгляд заключенных – глубокий, тоскливый, недоверчивый, затравленный. Мы-то знаем, кто мы на самом деле. Обмануть других можем попытаться, но не самих себя и не друг друга. Мы или ненадолго вырвались ОТТУДА на волю, или сбежали – как кому-то кажется, насовсем. И тогда понятно, откуда этот разгул, эта эйфория, эта неуёмная жадность, которая охватывает тех, кто вырвался: напиться, насидеться в ресторанах, скупить всё, что попадается под руку, объехать все страны, потратить всё, что есть – как в последний раз. А вдруг и правда в последний?

… И лагерный, уголовный жаргон, на котором разговаривает сейчас чуть не вся Россия, от вокзального бомжа до президента, - что это, как не момент истины? Попросту, сбросив все покровы, обнажила себя российская суть. Тюрьма. Колония. Лагерь.

  И крепостное право – квинтэссенция лагерного образа жизни – тогда объяснимо. И последующий бунт в виде революции (снова «воля, воля!»), после которого быстро стало понятно, что вышки по периметру никто не убрал, только начальство сменилось – бывшие зэки стали охранниками, а прежних начальников, заодно с миллионами собратьев, сгноили по баракам.

  И понятно тогда – метафизически понятно – почему всё здесь бесполезно. Почему заведомо обречены на провал все попытки превратить Россию в демократическое, свободное государство. Тюрьмы не создают для свободы, веселья и радости. И где вы видели тюрьмы или колонии, где начальство печется о свободе и счастье заключенных? Миску баланды, да чтоб не помирали (да и помрут, невелика беда!) – вот тебе и вся забота. Как сказал когда-то Пушкин: «...Черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом!». Под этим высказыванием может подписаться каждый, кто здесь когда-либо рождался не с талантом даже, а хотя бы с душой.

     Но ведь люди могут уехать, скажете вы. Эмигрировать, например. И уезжают! Да, конечно, не спорю.

   Никто не говорит, что из тюрьмы или из лагеря, в котором ты был рожден, никогда не выходили. Ведь, в конце концов, в тюрьмы и колонии попадают по разным статьям, с разными сроками, не все же за убийство и на пожизненное заключение. Можно выйти, когда отмотаешь свой срок – если не было нареканий. Можно освободиться по амнистии, могут отпустить по болезни. А может, кто-то наверху решит, что миссия твоя здесь окончена (или здесь она невыполнима – тогда тебя переводят в другое измерение). Среди моих знакомых эмигрантов много и тех, и других, и третьих. Не раз я с удивлением наблюдала, как легко уезжает из России человек, который и усилий-то особых к этому не прилагает: как будто его берут за руку и выводят через невидимую остальным заключенным дверь. Да, они всегда помнят тюремный отрезок своей жизни, такое не забыть, но нет у них ни тоски, ни сожалений о покинутых «местах не столь отдаленных». И нет чувства неисполненного долга. Не сознаваясь в этом себе и другим, часто даже не осознавая этого, он сердцем чувствует, что решение об освобождении принимал не он: это было решением СВЫШЕ.

…А есть другие: те, кто бежал: то ли охранников подкупил или убил, то ли тоннель прорыл, то ли в кровь изрезался о колючую проволоку, но вырвался отсюда. Представьте себе серийного убийцу, который не досидел свой срок и сбежал. И вот теперь живет он в безопасном и теплом месте, и каждую минуту помнит, что на самом деле сейчас, в эту минуту должен отбывать заключение. А ещё, как ни гонит он от себя эту мысль, знает, что досидеть все равно придётся, да еще и как рецидивисту. Не в этой жизни, так в следующей, и наказание наверняка будет строже прежнего. Таких среди эмигрантов я тоже видела много. Их свободе не позавидуешь.

    В общем, когда я, наконец, решилась сказать себе простые слова – «Россия – это тюрьма», это разом освободило меня от множества ложных надежд, ложных представлений и ожиданий.  С другой стороны, я как особую милость к себе стала воспринимать всё хорошее, что здесь со мной происходит. А всё плохое – как нормальное, соответствующее месту и времени. Как сказал Михаил Ходорковский, когда его спросили об условиях содержания в читинском СИЗО, «мои условия стандартные, они отвечают обычным нормам в России».