179 лет


В это время камердинер Никита Козлов принял из кареты тяжело раненного Пушкина, взял его, как ребенка, на руки и нес по лестнице.

- Грустно тебе нести меня? - спросил Пушкин.

Когда Пушкина внесли в кабинет, он сам разделся и лег на диван... Жену впустили только тогда, когда его вымыли и одели в чистое белье. Увидев ее, он сказал:

- Как я рад, что еще вижу тебя и могу обнять. Что бы ни случилось, ты ни в чем не виновата и не должна упрекать себя, моя милая!
...
Пушкин попросил всех удалиться, подал доктору Шольцу руку и спросил после того, как тот осмотрел его рану:

- Плохо со мною!.. Что вы думаете о моей ране?

- Не могу скрывать, что рана ваша опасная, ответил Шольц.

- Скажите мне - смертельная?

- Считаю долгом не скрывать этого от вас.

- Спасибо! Вы поступили со мною, как честный человек...- Пушкин потер себе лоб и добавил: - Нужно устроить свои денежные дела.



Приехал известный в то время доктор Арндт.

- Скажите мне откровенно, - обратился к нему, медленно произнося слова, Пушкин, - каково мое положение. Каков бы ни был ваш ответ, он испугать меня не может. Но мне необходимо наверное знать мое положение: я должен успеть сделать некоторые нужные распоряжения.

Если так, - ответил Арндт, - то я должен вам сказать, что рана ваша очень опасна и что на выздоровление ваше я почти не имею надежды.
Кивком головы Пушкин поблагодарил Арндта за откровенность и просил только не говорить об этом жене. К заявлению врача о безнадежности своего положения он отнесся с невозмутимым спокойствием. Но просил врача вместе с тем не подавать жене и больших надежд.

Арндт, придворный врач, обязан был сообщить обо всем НиколаюI

С начала до конца Пушкин был удивительно тверд, и доктор Арндт заметил:

- Я был в тридцати сражениях, я видел много умирающих, но мало

видел подобного.

Пушкин не раз повторял при этом, что страдает не столько от боли, сколько от чрезмерной тоски.

- Ах, какая тоска! - восклицал он, закладывая руки за голову. - Сердце изнывает! От времени до времени он просил доктора Даля поднять его

В письме к сыну Андрею Е. А. Карамзина необычайно трогательно и сердечно описывала свое прощание с Пушкиным:

“...пишу к тебе с глазами, наполненными слез, а сердце и душа тоскою и горестию; закатилась звезда светлая, Россия потеряла Пушкина! Он дрался в середу на дуэли с Дантесом, и он прострелил его насквозь; Пушкин бессмертный жил два дня, а вчерась, в пятницу, отлетел от нас; я имела горькую сладость проститься с ним в четверг; он сам этого пожелал. Ты можешь вообразить мои чувства в эту минуту, особливо, когда узнаешь, что Арндт с первой минуты сказал, что никакой надежды нет!

Он протянул мне руку, я ее пожала, и он мне также, а потом махнул, чтобы я вышла. Я, уходя, осенила его издали крестом, он опять мне протянул руку и сказал тихо: перекрестите еще; тогда я опять, пожавши еще раз его руку, уже его перекрестила, прикладывая пальцы на лоб, и приложила руку к щеке; он ее тихонько поцеловал и опять махнул.

Он был бледен, как полотно, но очень хорош; спокойствие выражалось на его прекрасном лице”.


Это изумительное письмо Е. А. Карамзиной было найдено совсем недавно, в 1955 году, в Нижнем Тагиле. Его нашла в старом альбоме среди старых книг бухгалтер нижнетагильского рудоуправления 0. Ф. Полякова, разбирая небольшую библиотеку своего умершего восьмидесятичетырехлетнего дяди, маркшейдера П. П. Шамарина, служившего еще на уральских заводах Демидовых.