Рувим Моран
Рувим Давидович Моран (1908-1986)

Прямо скажем, не слишком известен поэт Рувим Моран. Был он и членом писательского союза (как переводчик, главным образом с татарского), и в литературу, так сказать, вошёл под опекой Багрицкого, начал печататься ещё в 20-е годы. А первая книга Морана вышла посмертно, в 1990-м (если не считать, опять же татарской, брошюрки 1968 года, в которой переводов больше, чем стихов).

   
     * * *

Я-то знаю, я-то знаю,
Что я стою, что могу,
Доживать бы - хата с краю -
И не гнуть себя в дугу.

Говорю, а мне не верят:
Мол, кокетничаешь, брат,
И своею мерой мерят,
И гордынею корят.

А гордыни нет в помине,
Только беспощадный суд.
Как уложат в домовине,
Подытожат - все поймут.



     * * *

Задумайся, задумайся
Над жизнью над своей,
Замученный без умысла
Рабочий муравей.

Как холку жесткой лямкою
Ты до кости протер
И, ртом беззубым шамкая,
До финиша допер...

Что было там, что не было -
Какой в том нынче прок?
Хоть все тебя и гневало,
Не шел ты поперек.

Бродил вокруг да около,
Не грешен и не свят.
Вот тут-то и в жестокую
Был переделку взят!

     Эх ты, Обская губа,
     Эх ты, жлобская судьба,
     Матерная ругань
     За Полярным кругом,
     Суки да урки,
     Мужики, придурки,
     Яко благ, яко наг,
     Одним словом - Облаг.

Балан твоя соломинка,
Тащи, дурак, тащи!
От кирочки да ломика
Трещи, костяк, трещи!

Все вытерпи и выстои,
Как должно муравью,
Дождись своей амнистии
И в кучу марш свою!

Опять тебе соломинки
По холмикам нести.
Балан как будто тоненький,
А холка - до кости.

Виновная, безвинная,
Душа, ты ждешь суда.
Тропинка муравьиная,
Куда ведешь, куда?..

1966


     * * *

Давно не слышал я гудков
Столь неразгаданно печальных,
Не видел плещущих платков
На дебаркадерах причальных.

Как баржа, отплывает Плес
С пейзажем вечным Левитана.
Крепчает шлепанье колес,
Смолкает рупор капитана.

Лишь баба, влезшая на борт,
Все причитает так по-русски -
Корзину с вишней при погрузке
Помял матрос, гундосый черт,

И та на кожухе колесном
Исходит соком...
                Вдалеке,
Край неба разодрав о сосны,
Закат разлился по реке.

Но вот темнеет тон свекольный,
И, как предчувствие беды,
Выходит прямо из воды
Затопленная колокольня.

Волна, толкаясь в низкий свод,
Проходит через первый ярус,
Сквозь сердце горечью плывет,
И капель радужный стеклярус
Вечерний ветер с гребня рвет.

1970



       * * *

Схвачен в сумраке свинцовом,
Я помечен был судьбой.
Я, как птица, окольцован
И отпущен: "Бог с тобой..."

Как бы ни был путь мой долог,
Где бы я ни свил жилье,
Верит хитрый орнитолог,
Что вернут кольцо мое.

Бедный, вольный гость крылатый
Независимых высот,
Твой железный соглядатай
О тебе все донесет...



       * * *

На вышке смерть моя сидит,
Моя неволя,
Посвистывает и следит
За ветром в поле.

За ветром в поле потому,
Что дух свободный
Не может запереть в тюрьму
Начальник взводный.

Он может тело попугать
Штыком и пулей,
Разинь прикладом понукать,
Чтоб не уснули.

Душа же ходит напрямки
Сквозь все преграды,
И наплевать ей на штыки
И на приклады!

На ней невидимый ярлык:
"Не продается".
И об нее каленый штык,
Как прут, согнется.

Но нелегко ей быть такой
В неволе тяжкой.
Пора бы дать и ей покой,
Бедняжке.

1952
Сайхин



  ВОСПОМИНАНИЕ О ЛАГЕРНОМ ДРУГЕ

Ох, наломал же дров
Мой друг Александрóв,

Егорьевский сапожник,
Философ и безбожник!

Средь темных мастеров
Болтал он будь здоров
Про нормы и отчасти
Насчет советской власти.

И долг исполнил свой
Стукач-мастеровой:

Подвел дружка впрямую
Под пятьдесят восьмую.

Кружится колесо,
Арест, допрос, ОСО.

И скорый суд неправый
Расправился с раззявой:

Услал надолго вон,
То бишь на Волго-Дон.

Там встретил я в ту пору
Александрóва Жору.

Два года, день за днем,
Мы шли в ярме одном,

Одну баланду жрали,
В один мороз дрожали.

Был у него свой склад
Ума, на все свой взгляд,

Решал он, как впервые,
Проблемы мировые,

Но видел, как росло
В обычной жизни зло.

Как все стремилось к воле,
Но без восторга, что ли,

И прав был: чуть живой
Вернулся в город свой,

Хотя и не режимный,
Но негостеприимный.

Дочь хворью сражена,
И скурвилась жена.

Хватало канители
С пропиской. В промартели

Тот самый друг-стукач
В начальничках... Хоть плачь!

И запил мой Георгий,
Солагерник мой горький.

С полгода тихо жил,
Налево туфли шил,

День начинал с полбанки.
Но как-то раз по пьянке

Схлестнулся сгоряча
С супругой стукача,

Швырнул в нее колодку,
Мильтона взял за глотку -

И воли не сберег:
Вновь заработал срок!

Зато уж не "фашистом",
А "патриотом" истым.

Ведь хулиган простой
Пред властью чист душой.

Замкнулся круг. Без друга
Остался я вне круга...

Глупец! Ты слышишь стук?
Ты замкнут в тот же круг.



      НА ХОДУ
      (Шутка)

Завершив свои труды,
Выбрал путь окольный:
Патриаршие пруды,
Переулок Вспольный.

Тихий домик. Мезонин.
Старина московская.
Министерство. А за ним -
Метро "Маяковская".

Над гостиницей "Пекин"
Светит колоннада.
Ты сомнения покинь -
Плюйся, коли надо.

Ветер вдаль уносит лай
Патрулей ОРУДа.
Эскалатор оседлай,
Вглубь нырни покуда.

Но, рифмуя чепуху
С шумом заоконным,
Следуй русскому стиху
И его законам.

1977



    * * *

Эти размеры трехсложные -
Дактили и анапесты.
Эти напевы острожные.
Эти ночные аресты.

Славное море священное
И омулевая бочка -
То ли бродяжья, нетленная,
То ль моя новая строчка.

И не по-книжному памятны
Грязи кровавой ошметки,
А прилипаешь губами ты
В стужу к железу решетки.

Или уснешь, успокоенный,
Или же, изгнан из рая,
В сумрачный омут промоины
Будешь глядеть, не мигая.

1978



      * * *

Об осатаневшем мире
Мне и думать недосуг.
Я живу в своей квартире,
В собственном я жарюсь жире
И, бывает, без потуг
Побренчу на тайной лире.

Ходят тучи косяком
С грузом ливня или града,
Хоть прикинься простаком,
О тебе, таком-сяком,
Знают, помнят там, где надо,
Миг - и выловят сачком!

Постарей, живи в достатке,
Вкусно ешь и пьяно пей,
Снова умствуй без оглядки,
Речи гладки, все в порядке,
Еле слышен звон цепей,
Но с тобой играют в прятки.

Незавиден твой удел:
Пострашней цепей и плахи
Гнет смирительной рубахи,
Той, что в беспробудном страхе
На себя ты сам надел.

1979



       ГОЛОЛЕД

Улицы зимней безумный разбег...
Где он, простор белизны неоглядной?
На тротуарах утоптанный снег
Так же, как на мостовых, - шоколадный.

Как этот зыбкий обманчив покров!
Каверз его предсказать невозможно!
Скрыл он каверны замерзших следов,
Гладкие скулы коварных бугров,
Подстерегающих шаг ненадежный.

Лед у домов посыпают песком,
Чтоб, поскользнувшись, не рушились люди.
Я-то с дорогою скользкой знаком,
много ледовых прошел перепутий.

Падал я только с высоких дерев,
Кости ломала мне сталь огневая,
Боль разрушения перетерпев,
Чутко ступаю, свой век доживая.

Что мне подножки зимы городской,
Сбитому с ног приполярною тундрой?
Если уже разбиваться нетрудно,
Лучше бы вдребезги - и на покой!

1986