Утонувшая родина, почти последняя глава
И был день. Был день, когда я понял, что все изменилось, и ничего уже не вернешь. Это случилось летом 1992 года. Кажется, в самой середине июня...
Ко мне в гости (точнее, не совсем ко мне, но и ко мне, в общем, тоже) приехала одна женщина, в которую я когда-то, в самом начале своей студенческой жизни, был очень и очень влюблен. Естественно, безответно и бессмысленно. Ей хотелось чего-то великого и богемного, в результате меня, тогда простого студента-первокурсника без великих претензий, хоть далеко и не самого глупого, она сразу отвергла, зато прошла через десятки рук "художников, философов и творцов", потом, "деградируя", как ей казалось, попала к одному советскому офицеру, у которого уже была семья и двое детей. Надеясь добиться благосклонности этого кадра, она даже родила от него ребенка (вне брака, понятно). Офицер, впрочем, оказался совсем не дурак, и старую семью разрушать не стал. Для Елены (назовем ее так) это был облом, и в конце концов она обратила свои взоры на когда-то отвергнутого меня. Правда, к тому моменту мне было глубоко наплевать и на Елену, и ее ею самой созданные проблемы. У меня была куча своих собственных мелких, но не менее важных проблем, а женщины ее типа – весьма обычные для средней России худощавые чухонки-блондинки с голубыми глазами – мне уже просто совсем не нравились. В те странные времена "радикальных решений" я почему-то очень нравился молодым и горячим еврейкам с весьма роскошными формами. От них просто отбою никакого не было. Вероятно, они видели во мне типичного представителя русского народа (ха-ха!), по отношению к которому испытывали некие глухие комплексы, или было еще что-то, в стиле рассуждений тогда мне неизвестного Григория Климова о вырождении, но, так или иначе, недостатка в такого рода "поклонницах" я не испытывал. Правда, всех их звали, типа того, Саррами или Генриеттами, но это было даже забавно. Вспоминался Шарль Бодлер с его знаменитыми стихами на эту тему... Что само по себе добавляло кайфа.
В общем, на всем этом великолепном фоне приезд несчастной Елены меня вовсе не обрадовал, а, скорее, озадачил. Ей явно хотелось "решить семейные проблемы", так сказать, "пристроиться в этой жизни", то есть, попросту говоря, выйти замуж, неважно за кого, а потом продолжать свои сложные похождения, и я это прекрасно понимал. Правда, ей почему-то казалось, что я до сих пор в нее беззаветно влюблен (да и сам я изображал нечто подобное – из чисто эмпирических соображений), и она связывала с этим все свои надежды.
Короче, мы поехали погулять по Москве, от которой Елена уже успела отвыкнуть за год отсутствия (она жила в одном из крупных промышленных городов на Средней Волге, преподавала информатику в гимназии). Картина была та еще. "Девушка" пыталась изображать великую любовь ко мне (деланность и неестественность этого театра мне даже тогда была ясна), а я пытался изображать олуха царя небесного, ни в чем ничего не соображающего и с некоторыми элементами импотенции – и то, и другое, впрочем, не соответствовало действительности. Не знаю, почему, но именно такое состояние меня тогда более всего "прикалывало". Мне казалось, что в этом ЧТО-ТО ЕСТЬ...
Сначала мы приехали на "Китай-город", бывшую "Площадь Ногина", и пили там в кафе "Чебуреки" (нам хорошо известном с давних пор) все то же пресловутое шампанское. Честно признаюсь, я пил за ее счет – в то время она явно получала раза в три больше (не забудем, шел 1992-ой с его сабельной гайдаровской жестокостью, она была преподавательницей крутой провинциальной "гимназии" для аспирантов, а я – жалким, не знающим жизни аспирантом). В течение получаса я, стремясь получить максимальную свободу, выпил две с половиной (!) бутылки этого самого советского шампанского, и вокруг меня воцарился великий туман, в котором я видел только свои не менее туманные и сумасшедшие идеи, и только о них и думал...
Так вот, именно в этой поездке я понял, что все в моей стране рухнуло, и ничего уже не вернешь.... И что я живу в другой версии истории, которую – не предвидел, не предугадал, хотя в душе, видимо, очень ее хотел. В сущности, после 1991-го происходит только то, чего мне подсознательно хотелось...
Мы сели на речной трамвай, который повез нас от района Котельнической набережной куда-то на юг, к университету. Навстречу плыли такие же речные трамваи, и над каждым колыхался свеженький, невыцветший и небледный (в отличие от советских тряпок) бело-сине-красный триколор. Это казалось какой-то пьяной фантастикой шизоида, хотя всего четыре года назад я мечтал о триколорах и двуглавых орлах (правда, орлов летом 1992-го еще не было). Мы плыли мимо хорошо знакомых мест – кинотеатра "Зарядье", куда мы ходили примерно раз в неделю, мимо улицы Балчуг, в подъездах которой можно было беспрепятственно пить пиво и шампанское (другие напитки при Горбачеве были менее доступны), мимо Большого Каменного моста, вызывавшего у нас, студентов, тихое благоговение.
Когда-то, этак курсе на втором, летом, я шел по этому самому мосту, и меня вдруг, ни с того ни с сего, в самое сердце поразила любовь к Москве, к моей несчастной – и великой! – стране, к ее странной архитектуре, где татарские шатры сочетаются с европейской готикой, где логика служит объяснением диких и иррациональных поступков, и где жизнь непременно оказывается сложной чередой страданий, в конечном счете складывающихся в безграничное счастье... Тогда я, воспитанный в почти полудиссидентской среде, вдруг понял, что до боли и до бессознательности люблю "эту страну", ее жителей, ее странные праздники и загадочные поражения, которые нам рекомендовано почему-то считать победами...
А теперь мы плыли мимо всех этих застывших символов, и они казались, с одной стороны, плоскими и банальными, а с другой - слишком многозначительными, ибо бесконечная череда триколоров придавала всему происходящему совершенно иной смысл... Вокруг меня лежала страна, которая внешне выглядела также, но внутренне была уже совершенно иной, во многом мне чуждой, и основы этой чуждости мне еще предстояло отыскать.
И я понимал, что вести себя в этих условиях надо тоже совсем по-другому...
Напротив нас сидел польский корреспондент, который угощал меня и ее все тем же советским шампанским, а я, как более-менее знавший польский, что-то ему рассказывал о настроениях русской молодежи (потом, осенью 1996 г., я прочитал об этом эпизоде в вышедшей в Варшаве в 1994 г. книге "Мой кусок Европы", имя автора которой напрочь забыл). Язык мой, понятно,заплетался, а Елена все норовила сесть мне на колени, и я ее аккуратно прогонял, хотя, не скрою, тогда мне это ее желание было даже приятно...
Потом мы долго гуляли по какому-то парку в районе метро "Багратионовской", Елена что-то этакое несла, но мне уже было глубоко наплевать на содержание ее речей. Я жил своей глубоко эзотерической жизнью, решал вопросы, которые ставило передо мной мое автономно существующее сознание, и никакие попытки Елены что-то этакое во мне пробудить уже не играли никакой роли... Мы закончили тем, что выпили по стопке водки около кафе "Метелица", и разошлись, расцеловавшись... Я пригласил ее на дачу (к другу), она не приехала. Она появилась потом, месяца через полтора, впрочем, это совершенно другая история, не имеющая отношения к нашей теме...
Но, в тот день, приехав домой и засыпая, я вдруг со всей очевидностью понял, что "старый мир" кончился, и больше никогда не вернется, сколько бы ни била в колокола газета "День" и не мечтали об этом советские нувориши... Я, странным образом, в легком шампанско-водочном бреду, увидел октябрьские танки, орла двуглавого и ельцинскую конституцию, и все остальное – все то, что происходит сейчас, включая президента-кагебешника...
Потом было много всего, но никаких отклонений от этого странного видения не было до сих пор. А, поскольку, кончалось оно очень хорошо, у меня нет оснований быть пессимистом...