Зачем жить в этой стране
Жизнь полна неожиданностей. Иногда приятных, иногда отвратительных, а иногда потрясающих. Такой потрясшей меня неожиданностью стало интервью с Максимом Ярцевым, почти моим сверстником, в переформатированном приложении "Вещь" к журналу "Эксперт". Я готов подписаться практически под каждым словом, Максим излагает взгляды, которые не просто близки к моим, они мои и есть. Он бросил зажиточную Америку ради того, чтобы жить в родном Омске, какая бы эта жизнь не была. Его цель, чтобы эта жизнь была. :) И была сделана своими руками.
Я весь этот год стремлюсь вернуться в Свердловск. Это, блин, оказывается очень непросто.
В общем, если хотите узнать о моих взглядах на жизнь, читайте разговор. Он длинный.

Максим Ярцев, 29 лет, закончил бизнес-школу Беркли, работал финансовым аналитиком в Chevron-Texaco и Lucasfilm, живет и работает в Омске. Обычный житель обычного российского города рассказывает собственную житейскую историю

Елена Стафьева

Больше всего хотелось задать ему один, самый очевидный и, в общем, довольно неловкий, вопрос: зачем вы, абсолютно успешный и благополучный, после восьми лет жизни в Америке вернулись сюда? Неловкий, потому что невольно он предполагал в собеседнике некоторую неискренность. Ну что, в самом деле, человек, живший в доме с бассейном в Северной Калифорнии, работавший у великого Джорджа Лукаса в легендарной компании спецэффектов Industrial Light Magic и вернувшийся сюда заниматься небольшим семейным деревообрабатывающим бизнесом, начнет нам сейчас рассказывать про патриотизм? Не то чтобы такого совсем не может быть, но вроде бы ощущается в этом какое-то кокетство, какая-то неискренность. В результате весь наш разговор получился, в сущности, развернутым ответом на этот вопрос.

- Как вы вообще в Америке оказались?

- В девяносто седьмом году. Родители очень долго убеждали, что здесь все плохо кончится: семейный бизнес, со всеми дикими проявлениями постперестрелочной эры, был очень тяжело выстроен нашей матерью. И она убеждена была, что здесь нечего ловить. Я был единственный, кто знал язык, и меня туда как авангард закинули. Буквально вытолкали, потому что мне и здесь было хорошо, я уже занимался интересными делами.

- Какими?

- Я матери помогал. Ездил в командировки, станки покупал. Это было здорово: я надевал костюм, галстук, садился в поезд и куда-то ехал. Наш родственник, у которого я в Москве останавливался, говорил: "Какая Америка? Посмотрите на этого молодого человека в галстуке. Он носится по всей Москве и покупает какие-то станки - в этой стране еще кому-то что-то нужно". Это было здорово. В Америке же начались суровые эмигрантские будни, которые я долго буду вспоминать.

Очень тоскливо. Ты приезжаешь и в двадцать один год - после всего, что ты сделал и достиг - начинаешь с нуля. То есть не то что с нуля - с нуля начинают люди, которые родились в этой стране, которые говорят на этом языке, которые знают все, что происходит вокруг. Ты начинаешь под нулем. Временами до того доходило, что я останавливал машину на обочине, сидел и плакал.

- А что была за работа?

- Ксерокопии какие-то делал в офисе колледжа, где я начал учиться. Но уже через две недели я понял, что на это не проживу. Нашел работу в русской страховой компании, состоявшей из "голубого" мексиканца, который пытается пригласить тебя на романтический ужин, только что вышедшего из тюрьмы негра, абсолютно психованного американца и еврейского эмигранта из Одессы в парике, надетом иногда то криво, то задом наперед, такой пытается объегорить тебя на каждом повороте.

А потом был Беркли. Но уже в первый год университета я полностью разочаровался в идее бизнес-школы, как это понимают в Америке.

- Почему? Ведь Беркли чрезвычайно высоко котируется. Если ты заканчиваешь бизнес-школу Беркли, то в жизни дальше можешь ни о чем не волноваться.

- В американской системе - да. Тебя учат выполнять набор каких-то функций, ты попадаешь в механизм, где эти функции выполняешь и где от тебя не требуется в большинстве случаев широкого понимания бизнеса. Все функционирование бизнес-школы направлено на то, чтобы ты получил хорошую высокооплачиваемую работу в большой компании. То есть пойти работать в маленькую контору считалось непрестижным: ты должен был идти в большую аудиторскую контору, в большой
инвестиционный банк, в большой коммерческий банк. Народ был озабочен тем, чтобы попринимать участие в каких-то светских тусовках, коктейльных вечеринках, фуршетах, встречах с бывшими выпускниками, которые уже работают в больших компаниях и могут подсказать, как пройти интервью. Восемьдесят пять процентов людей чем-нибудь занимались кроме учебы: входили в студенческое правительство, решали вопросы - с единственной целью - указать это в резюме. Я же стал бегать с идеей "давайте что-то делать". А в это время как раз заканчивался доткомовский бум в Силиконовой долине - в девяносто девятом, в марте, рынок обвалился в первый раз и в двухтысячном он обвалился во второй и последний. И в тот чудесный год, когда мы получили свои дипломы, вокруг все закрывалось - все эти маленькие компании, которые мечтали стать большими, не компании как альтернатива проведению времени на службе, а как дело. И вот в это время мы решили замутить все-таки свой магазин в интернете. Я и еще пара русских программистов. История грустная, стоила мне денег, времени, нервов. Частично это, конечно же, неопытность, частично - функционирование в чужой среде. И потом, нас не учили таким вещам - нас учили проанализировать данные, отчет написать об этих данных, составить стратегический прогноз, а вот так чтобы взять и сделать...

- А что в "Шевроне", куда вы попали после Беркли? Как там все было устроено?

- Попадая в большую американскую компанию, ты попадаешь в структуру, которая функционировала триста лет до тебя: уже все придумали, все определили, регламент расписан по каждому вопросу. Я работал в финансовом центре. Там ты ощущаешь себя просто шестеренкой: одну достали, другую вставили. Ты окружен кучей таких же шестеренок, и от тебя не требуется ничего, кроме выполнения a, b, c, d. Да, там можно проявить инициативу и делать свою работу, крутиться, чуть быстрее - и тогда тебя поставят на место шестеренки побольше. Для меня это было убийственно - я чувствовал, что просто деградирую. Я решил воспринять это как временный шаг и параллельно заняться собственным магазином.

- А что продавали?

- Постеры. У нас номенклатура было огромной, сто тысяч, начиная от Мане и кончая плейбоевскими зайчиками. Но я сидел в офисе "Шеврона". Сколько так нарешаешь дел? Это нас и подвело: мы не справились с объемом и не смогли выполнить даже половины полученных заказов. Нужно было возвращать массу денег - возвращать пришлось из своих. Очень нервный был год: эти две работы плюс девушка, которая от меня требовала участия в социальной жизни русской общины. А я был просто одержим идеей, что нет иных вариантов, кроме своего бизнеса. И когда рухнул наш магазин, я понял: в университете я отучился, со своим бизнесом не получилось, делать мне здесь больше нечего. В сентябре 2002 года я сделал официальное заявление, что уезжаю. И тогда же, в первый раз, испугался: "Боже мой, что я делаю? У меня же здесь хорошая работа". Это была неинтересная, но хорошо оплачиваемая работа. На таких работах работает семьдесят процентов страны, уважаемая компания с полным соцпакетом. Когда ты говорил, что работаешь в "Шевроне", все говорили: "О-о-о!" В итоге я пошел, нашел другую работу, получил прибавку к жалованью, купил новую машину и решил, что все нормально.

- Что это была за новая работа?

- Я попал в "Лукасфилм". Мне посчастливилось работать в месте, о котором я просто мечтал, - я фанат "Звездных войн" с детства. Этим летом я ждал выхода первого эпизода как пятилетние дети ждут прихода Деда Мороза. Собственно, если бы не Лукас, я бы уехал из Америки раньше.

- А как вы их нашли?

- В интернете. У них была как раз вакансия в отделе финансового планирования, которую, как выяснилось, они не могли заполнить очень долго, потому что нужен был человек с синтетическими навыками: чтобы мог и код какой-то простой написать, и выполнять функцию администратора финансовых систем, и с экономическим образованием. Первый мой визит туда был потрясающ: здание абсолютно неприметное - я потом только узнал, что компания занимает всю улицу от начала до конца. Маленькие одно-двухэтажные коробочки, бесцветные, блеклые, с вывесками типа "Шоколадная фабрика такая-то", "Шляпный магазин такой-то". То есть Джордж Лукас оставил все таблички, которые там были раньше, - конспирация полная. Я долго ходил кругами и не мог понять, почему на здании с вывеской "Тернер оптикал лаб" стоит номер дома, в который мне нужно зайти. И когда я все-таки решился туда зайти, первое, что я увидел, - это Дарт Вейдер в полный рост рядом с секретаршей. Тогда я понял, что попал туда, куда мне надо. Когда меня спросили, почему вы хотите у нас работать, я рассказал, как посмотрел "Звездные войны" в первый раз. Это был пятый эпизод, там действие происходит на заснеженной планете, ходят танки, бегают солдаты по снегу. Помните, как это было тогда: стоит плохо работающий телевизор, и тебе показывают за рубль пиратскую видеокопию с гнусавым голосом. Мы с братом долго бежали по колено в снегу к видеотеке, нам было десять-двенадцать лет, и мы начали смотреть этот фильм, о котором никогда ничего до этого не слышали, с середины. Смотрели сказку о каких-то людях, которые в космосе со световыми мечами борются с вселенским злом. Это настолько растрогало моих будущих работодателей, что работу я получил на следующий же день.

- И как вы себя ощущали в этой среде?

- Хорошо. Единственное, что ставило барьер между мной и этой жизнью, - это мое желание уехать домой. Я не чувствовал себя полноценным членом этого общества. Существует миф о том, что американцы - такие открытые рубаха-парни. Но у меня совершенно другое представление. Это очень изолированные, закрытые люди, чересчур много внимания уделяющие своему личному пространству, личной безопасности, доходящей до абсурда. В стране, где движение на улице одно из самых безопасных, жители запрещают себе появляться на велосипеде без шлема. Точно так же с общением. Здесь, в России, за девять месяцев память моего телефона на исходе - там я им пользовался только иногда по выходным.

- А чем вы в ILM конкретно занимались?

- Я был финансовым системным аналитиком в департаменте из трех человек. Все, что вы видите на экране, делается усилиями тысячи человек. Из них человек, наверное, пятнадцать - бухгалтерия и аналитики. Мы с моим начальником следили, чтобы финансовые системы были в порядке, чтобы все получали финансовую информацию и чтобы правильно ее сводили. Ну и что-то неординарное, что мы не могли доверить другим, делали сами, например финансовый анализ всех фильмов, выпущенных за два года. Это, в частности, делал я.

- Это же интересно, насколько я понимаю.

- К этому пропадает интерес после того, как сделаешь это один раз. Повторять не имеет смысла. Все уже понятно.

- А здесь, в России, ничего не повторяется?

- Здесь рутина состоит из решения проблем. Вот у нас была проблема: делали одни, устанавливали другие, "косяки" исправляли третьи. Мы поставили точку в этом вопросе: делают одни, устанавливают они же, они же и косяки за собой исправляют в нерабочее время. Все это было опутано рутиной - поездки на объекты, выслушиванием заказчика, заместителя заказчика. Но это не та рутина, когда ты сидишь перед компьютером, переставляешь цифры и пишешь какую-нибудь формулу, пусть даже эта формула заменяет десять страниц кода.

Как родину любить

Вот тут речь и зашла о патриотизме. Эта тема - подчеркнутая любовь к отечеству (так же, как и подчеркнутая нелюбовь) - неизбежно возникает в каждой эмигрантской истории. И тем более в истории репатрианта. И тем более на фоне омских девятиэтажек, которые нас окружали.

- А ваш патриотизм стал таким очевидным уже в Америке? Когда вы отсюда в двадцать один год уезжали, было ощущение "это моя страна"?

- Хороший вопрос. Он возник, наверное, когда я понял, что потерял. Потом вот такая странность: мне была абсолютно неинтересна политическая и экономическая жизнь Соединенных Штатов. Два небоскреба рухнули - я не переживал так, как когда псковский ОМОН в Чечне расстреляли. Я помню тот день, когда сидел и читал новости в университетской библиотеке, - у меня просто слезы текли. Не скажу, что остался холоден одиннадцатого сентября, но эти вещи меня не трогали так, как трогало то, что происходило здесь.

Я всегда чувствовал, что мое место здесь. Вроде есть такая мозаика - я один ее кусочек, и меня просто вытащили, и я всем своим существом чувствовал эти оголенные края, свою незащищенность. Когда я прилетел в Москву в октябре прошлого года, вышел на балкон в Новых Черемушках - и просто физически почувствовал, как вся эта огромная мозаика на меня упала и вокруг меня замкнулась. И я почувствовал себя частью этого коллективного... Не сознания, нет. Частью страны. Я себя постоянно на этом ощущении ловлю. Еду по улице Семиреченской или по улице Мельничной - есть в нашей промзоне такие места - наш унылый сибирский ландшафт, вдоль дороги ровный, как стол, горизонт и наше небо. Я смотрю на эти машины, колдобины, трактора, пасущихся лошадей и коров - так оно и должно быть. Меня это абсолютно устраивает.

- Что говорили тамошние ваши знакомые?

- "Ты с ума сошел". Меня до самого последнего момента пытались отговорить. Были друзья, которые подходили, отводили меня в сторону в аэропорту и говорили: "Так, Максим, ты хорошо понимаешь, что ты делаешь? Ты подумай в экономических параметрах: сколько ты здесь зарабатываешь - и сколько будешь зарабатывать там, сколько будет стоить каждый месяц твоего пребывания вне Америки?"

- А что сказали здесь?

- Конечно, меня отговаривали до последнего. Мама побывала у меня была в гостях, видела дом с бассейном в одном из красивейших районов Северной Калифорнии и употребила все аргументы, вплоть до последнего: "Подумай о моей пенсии, к кому я поеду и кто мне поможет".

- Эти ваши рассуждения о своем месте ни у кого не находили понимания?

- Они находили понимание у моих друзей, которые уже уехали или собираются уехать из Штатов. Вот Антон Лиходедов. Когда Беслан случился, мы с Антоном вместе занимались сбором средств через фонд помощи Moscow Help (фонд был создан в 2002 году для сбора средств в помощь жертвам "Норд-Оста". - Е. С.). Мы вместе с ним редактировали для "ГлобалРуса" статью "Мы - русские". Антон - тот человек, который понимает временность своего там пребывания. Он отлично понимает, что он хочет от этой системы взять и для чего - чтобы потом здесь отдать. Есть еще несколько человек.

- Сейчас патриотизм - модная тема, даже глянцевые журналы колонки про патриотизм публикуют...

- Когда в стране все нормально, любить ее просто. А вот когда в Чечне дерьма вагон, когда с выборами президента непонятно что, в Думе остались только какие-то андроиды, и отсюда нас выперли, и оттуда... Но тут вот какое дело: со всей остальной западной цивилизацией все ясно, вот они - крепкий пенсионер в шортах с видеокамерой на шее - то, что ждет мое поколение в Штатах через пятьдесят лет. Но кто сейчас может здесь сказать, что нас ждет через пятьдесят лет? Вот в этом дело - в этой неизвестности, в этом ощущении какого-то высокого предназначения нашей страны.

Мы сырой материал цивилизации. Мы всегда лезли куда-то вперед и на рожон. Мы же здесь все с претензиями, начиная от водителей "газелей", которые тебя подрезают, невзирая ни на твою машину, ни на твои номера, ни на что. Здесь каждый хочет быть первым - и мы все вместе, желающие быть первыми, являем миру совершенно невероятный какой-то антропологический конгломерат. Я считаю, что такого нереализованного потенциала, который настолько близок к прорыву, больше нет нигде. Это как яйцо, которое уже треснуло, там уже клювом кто-то двигает. И когда оттуда кто-то вылезет, мировое сообщество не будет знать, куда нас девать. Они и сейчас-то не вполне уверены, каким забором эту страну обнести, но когда количественные изменения перейдут в качественные, когда все вещи, которые в мировой экономике послужили увеличению производительности труда, начиная с автомобиля, дроги, электричества, связи, дадут свой экономический эффект, здесь будет светопреставление, и я хочу в нем поучаствовать.

Один мой знакомый в Гарварде - уже после того, как закончилась эра доткомов, когда завалился его дотком, когда завалился мой дотком, и мы, нажираясь водкой, обсуждали свое бурное доткомовское прошлое, - сказал: "Я даже не из-за денег это делал. Но когда мои внуки спросят меня, где я был, когда все это происходило, я хочу иметь возможность сказать им: я поучаствовал". И я, когда здесь все это произойдет, хочу иметь возможность ответить: я был здесь. Считайте, что я на Вудсток самый первый приехал и палатку уже разбил - и жду, когда музыканты подтянутся. Что готовит будущее людям, которые остались там?

- Директором какой-нибудь компании сделаться...

- Поздравляю. Здесь произойдут изменения совершенно другого уровня - качественные изменения в масштабах страны. Вы посмотрите, как здесь быстро все меняется. Как быстро здесь все происходит. Я не видел там таких темпов. Из окон нашей квартиры я могу насчитать восемнадцать кранов - это только те, которые я вижу. А у нас считается болото-город. А с какой скоростью у нас телевизоры из "Эльдорадо" выносят! Все ноют: какой кровавый режим. Но не вовремя начать беспокоиться о встрече Нового года в Таиланде - остаться без Нового года в Таиланде. Билеты раскупаются еще в ноябре.

- А почему вы в Москву не подались?

- Там места свободного мало, развернуться тяжелее. Ну и потом родные пенаты. Все, что происходит в этом городе, для меня важно. Вот в Сан-Франциско небоскреб строят - мне было наплевать. А здесь меняют бордюр или выкладывают тротуар - на это смотрю, и мне небезразлично, я получаю от этого огромное удовольствие. Для города очень много делают бизнесмены на среднем уровне: строят производство, какие-то свои схемы работы устанавливают. И все это осуществляется через тебя, и не потому, что мы в бизнес-школе открыли книжку и посмотрели: ага, в таких-то ситуациях с персоналом нужно делать то-то. Нет, я приезжаю к человеку, мы с ним садимся, выпиваем по чашке кофе, выкуриваем по сигарете и обсуждаем, как нам быть с такой-то проблемой на рабочем месте.

- А тоски по мировой культуре нет?

- Отсюда Европа гораздо ближе, чем из Соединенных Штатов, там далеко до мировой культуры. Хотя, вот видеопрокат у нас работает только до десяти - для меня, киномана, это жестко. Но этого недостаточно, чтобы я жил где-то там. Да, я очень скучаю, что не могу съесть классное буррито, приготовленное мексиканцем, или суши, приготовленное японцем. Но я отлично понимаю, что через какое-то время...

- ...пространство между Москвой и Омском сольется?

- Что я очень часто буду бывать в Москве, будут совместные какие-то дела - с банками, поставщиками, покупателями. Я приехал сюда, и в первые полгода совершил столько движений по стране, сколько не совершал, живя в Штатах, за несколько лет.

- То есть вы считаете, что сидеть в Омске и ощущать себя в свободном мире, где все рядом, - это не утопия?

- Это не утопия, потому что всего лишь два года назад здесь не было японских ресторанов, здесь суши знали только те, кто ездил в Москву или еще куда-то. Пять лет назад здесь не появлялись диджеи из Франции или Англии.

Опыт, данный нам в ощущениях

За два дня, проведенных в Омске, мы изъездили город вдоль и поперек. В какой-то момент разговор коснулся особенностей московского хозяйствования и в том числе излюбленной темы всех москвичей - дорог и пробки. В присутствии местных ям и колдобин это представлялось этаким проявлением столичного такта: у вас тут, конечно, черт ногу сломит, но и у нас все не так гладко. Ответ я получила довольно неожиданный.

- Когда мне начинают рассказывать, как у нас и тут плохо, и тут, и тут, подразумевая, что где-то оно все замечательно, я вот что отвечаю. Моя работа в "Шевроне" была в шестидесяти километрах от города, то есть мне нужно было проехать шестьдесят километров по скоростной трассе. Это занимало полтора часа - нетрудно посчитать, с какой средней скоростью я ехал по этой скоростной трассе. Качество дорог в городе Нью-Йорке примерно как в городе Омске. В Москве с дорогами отлично просто, а в Нью-Йорке, столице мира, выбоина на выбоине. Так же с преступностью, так со всем... На самом деле по очень многим социально-бытовым параметрам у нас все на уровне, даже на достойном уровне.

- Значит, никаких переживаний по поводу того, что у нас все не так обустроено, как в цивилизованном мире?

- Все будет нормально. Бизнес успевает очень многое... Я тут зимой наблюдал яркую картинку. У нас на левом берегу Иртыша есть такая деревушка, которая называется Малая Островка и теперь является частью города. Едем мы по Малой Островке - заваленные домики, все занесено снегом по крыши. Идет по улице парень, тащит две фляги с водой. Это значит, у него деревянный дом, нет центрального отопления, нет воды. И он разговаривает по сотовому телефону. И проблемы ЖКХ точно так же начнут решаться - быстро, эффективно, дешево, доступно, просто какие-то вопросы надо будет отдать своевременно в управление частному бизнесу. И центральное отопление станет доступно всем. Конечно, многие вещи социально очень чувствительны: нельзя сейчас отдать частным фирмам водоснабжение или отопление, но отдайте мусор! Через год на наш город будет приятно смотреть.

Обычаи и нравы

Семейный бизнес Ярцевых - Максима, его матери Татьяны Болеславовны, его брата Павла - продажа пиломатериалов и разнообразная деревообработка. Это новый офис в центре города и несколько объектов, расположенных в каких-то ангарах, цехах бывших советских заводов. Все это долгое время пребывало в полнейшем запустении, а сейчас активно раскупается местными бизнесменами под свои производства. Эти огромные пространства, с рельсами, лестницами, остатками каких-то механизмов, производят впечатление постиндустриального апокалипсиса, хоть сейчас снимай нового "Терминатора". Вокруг возвышаются штабеля деревянных плит, ездят погрузчики. Максима тут же окружают люди.

- Каков ваш годовой оборот?

- В прошлом году он был миллион долларов. В этом году будет миллиона три, потому что миллион был уже в начале лета. У нас очень существенный в рамках города объем поставок: многие мелкие и даже средние производства зависят от того, что здесь есть наша фирма.

- А как вы выстраиваете отношения со своими рабочими? Я помню, как вы в интернете описывали очень выразительные истории про некоего Бандюкова...

- Там речь шла не о постоянных рабочих, а о временных. Рядом с нашей конторой есть общежитие для освободившихся. И когда, допустим, в двадцатипятиградусный мороз нужно разгрузить пятьдесят кубов леса, я утром заявляюсь туда. Кстати, с фамилиями у них все нормально, только из работавших у меня запомнились Бандюков, Пинджаков и Троц. Была еще одна колоритнейшая личность с жуткой фамилией, которую я сейчас не вспомню. Однажды в конце дня вернул только одну голицу из двух. На вопрос, где вторая, изрек сакраментальное: "Про...л". На предложение вернуть, принес-голицу, но из другой пары. На вопрос, где взял эту, изрек не менее сакраментальное: "Бог подал".

- Вы их берете, потому что это дешевая рабочая сила?

- Это неплохая рабочая сила. Они идут работать за сто пятьдесят-триста рублей в день, причем работают довольно неплохо, но только временно. А появляется постоянная работа, люди - за редким исключением - первые несколько месяцев все делают очень прилежно, а потом начинают пить, и каждый раз после получки и аванса исчезают на несколько дней. Вот у нас с зимы один такой работает. Он долго ходил, просил, чтобы мы взяли его на работу. Для него ничего не составляет напиться в течение рабочего дня. Этот человек сидел за убийство. Ему не светило абсолютно ничего, у нас в городе с судимостью никуда не берут.

- Пожалели?

- Вот в том-то и дело: он к тебе приходит, говорит, что все, стал набожным человеком, что из вредных привычек осталось только курение... А потом эта свинья является в таком виде, что от твоего человеколюбия не остается ничего. Мне действительно хотелось их взять. Я приходил к матери, говорил: "Ты знаешь, вот Юра, он, правда, троих убил, одного недорезал, двадцать пять лет отсидел, но он такой пилорамщик классный..." Мне стоит огромного труда не видеть в них ничего, кроме дешевой рабсилы. И когда Николай Бандюков, попросившись в кабинет "позвонить быстро", стал неуклюже приглашать какую-то Наташу встретиться на углу у парка, мне захотелось, чтобы у него все было как минимум нормально. А через несколько дней он и еще человек пять во главе с очередным сторожем в восемь утра устроили жуткую пьянку у сортира. В общем, на сто евро в месяц жить, конечно же, нельзя, но бухать очень даже можно. Это такой социально-экономический парадокс.

- А сколько вы платите рабочим, чтобы и им было нормально, и для вас экономически оправданно?

- У нас есть столяр, который иногда зарабатывает двадцать пять тысяч. А средняя зарплата порядка девяти тысяч. Есть люди, которые не получают достаточно не потому, что мы мало платим, а потому, что не умеют работать. Ко мне человек приходит и говорит: "Максим, я не могу здесь больше работать, я ничего не заработаю". А перед этим, когда мы делали заказ для мэрии, я его всячески увещевал: "Вся надежда на тебя, не подведешь?" - "Не подведу", - и в середине заказа исчез. Потом пришел, просил прощения и говорил, что ничего с собой поделать не может: очень пить хочется.

- Уволите?

- Я бы уволил. Но Татьяна Болеславовна считает, пусть работает. Хороший столяр - когда не пьет...

- С постоянными рабочими те же проблемы, что и с временными?

- Похожие. И еще все болеют. Вот позавчера заболел живот у столяра Данилы, да так, что повезли в больницу. После этого пришла дочка уборщицы и сообщила, что мама тяжело больна, лежит в больнице, и нужны деньги на лекарства. Потом, после недельного отсутствия на работе маляра, пришла ее дочка, и оказалось, что ее мама тоже попала в больницу, и не могли бы мы поскорее, до пятнадцатого числа, выплатить ей зарплату. А утром позвонил напарник Данилы и сообщил, что его жене стало ночью плохо и он, как верный муж, буквально на своих руках нес ее в реанимацию через ночной город и теперь днюет у ее больничного ложа.

А каждые две недели, числа тридцатого (аванс) и пятнадцатого (получка), количество появившихся на работе кратно меньше среднесписочной численности трудового коллектива. Причем самое обидное, что среди всего этого бреда, который я выслушиваю ежедневно, наверняка есть реальные человеческие трагедии. Но я уже давно никому не верю.

Их бизнес и наше общее будущее

Это интервью задумывалось как рассказ о человеке и его жизни, а вовсе не о политических взглядах представителя среднего бизнеса. Все разговоры о политике, идеологии, социальных проблемах, власти и бизнесе, Ходорковском и силовиках возникали в наших разговорах с Максимом совершенно непроизвольно, просто потому, что это имеет непосредственное касательство к его делам, а значит, и есть его жизнь.

- А то, что будет происходить во власти, полагаете, никак вас не может задеть?

- Экономика будет работать при любом режиме, кровавый он, не кровавый - все будет функционировать и никуда не денется. Структура останется. Что с того, что здесь будет реприватизирована крупнейшая нефтяная компания? В ведущих европейских странах нефтяные компании государственные. Быстро слишком раздали. Причем я понял, что, занимаясь такими вещами, которыми мы здесь занимаемся, нельзя одновременно "держать" политическую позицию. Слишком дорого обходится по времени. И потом, я действительно готов поверить в то, что все те нервные и непредсказуемые движения, которые совершает власть, делаются из лучших побуждений. Что не сидит там злой Кащей, который над златом чахнет и говорит: "Так, сейчас кого мы наклоним?" Достает записную книжечку, вычеркивает одного, ставит галочку рядом с другим, делает звоночек - и все за бедолагу принимаются.

- А почему пропал интерес к политике, к общественно-политической прессе? Я это стала замечать и на себе, и на своих знакомых: люди, два года назад покупавшие деловые газеты, сейчас практически перестали читать.

- Частично это связано с тем, какая сейчас политика. Нет медиапространства, формирующего какое-то мнение, - все примерно знают, что будет. Как будто нам дали интересную книжку, но всем уже показали, что в на последней странице. Мы знаем, кто убил, кто будет президентом - какой смысл читать все пятьсот страниц? С другой стороны, не то что я мегазанятый бизнесмен, но тем не менее я занят. Заморочиться проблемой, прав или виноват Ходорковский, при том что проблема на самом деле сложная, и чтобы составить свое мнение, нужно потратить массу времени, изучить материалы... Что дает мне это знание здесь? Поэтому меня очень раздражают люди, которые создают много шума в медиасообществе. Я журнал GQ перестал читать, потому что там Панюшкин печатается.

- Ну а гражданское чувство потренировать?

- Гражданское чувство меня сюда привело - этого достаточно. А так, я же говорю, нам показали, что там дальше будет, - чего тут переживать? Наше бессилие на примере одного из самых могущественных людей нам продемонстрировали. Мы не то что испугались и утерлись, но кредит доверия к государству почти исчерпан - там по дну уже ложкой скребут.

- И как при таком отношении к власти можно на десять лет вперед что-то планировать?

- Планируем, потому что через десять-пятнадцать лет будут другие люди.

- То есть стратегическая задача - пересидеть...

- Не допустить ошибок, обрасти связями... Мы для старого мэра выполняли заказы, мы новому мэру уже входные двери в его новый офис поставили. Это палка о двух концах: работая и развиваясь, ты, конечно, можешь накликать на себя беду и привлечь внимание, но, с другой стороны, ты обрастаешь связями, какими-то способностями решать проблемы. Вот в администрации губернатора есть двадцатишестилетний заместитель министра финансов Миша Жданов, а в городской администрации - Диана, люди, которых я лично знаю как порядочных, образованных и амбициозных. Через пятнадцать-двадцать лет это будет наш город и наша страна.

- Но если у нас останется тот же механизм решения проблем, тогда что изменится через пятнадцать лет?

- Вы забываете про рабочие места, про инфраструктуру, которая создается, вы забываете, что у нас работают люди, которые считают себя давным-давно средним классом. И если десять лет назад единственным автомобилем на парковке нашей фирмы была красная шестерка Татьяны Болеславовны, то сегодня это восемь машин, кроме наших двух. Каждый делает свое дело. Мы можем создать рабочие места, мы можем сделать так, чтобы люди доверились нам как работодателям настолько, что пойдут в банк, возьмут кредиты, купят машины-квартиры в расчете на то, что мы будем еще десять-пятнадцать лет, и они рассчитаются за эти кредиты. И станут тем средним классом, которому в какой-то момент будет небезразлично, какой политический курс проводит руководство страны.

- А сейчас нужно возделывать свой сад?

- А варианты? Когда принималось решение о моем возвращении, я говорил: "Лучше быть розой в навозе, чем ромашкой на клумбе". А когда приехал, мой брат сказал: "Ну за неимением клумбы можно быть только розой". Расслабляться нельзя - клумбы нет. А там уж у кого как получилось, дальше идет проверка, кто сколько стоит.

Когда мы договаривались об интервью, Максим с искренним непониманием интереса к своей персоне написал: "Мы тут ракет в космос не запускаем и бюджетоформирующим предприятием не являемся. Шумно, пыльно..." Как сказал Достоевский, "Омск - городишко провинциальный, грязный и пошлый". Достоевский, надо сказать, уже совсем неактуален: Омск - город живой, вполне человеческий, не вызывающий ни малейшего уныния. А насчет ракет и бюджета, ну да, не запускают и не формируют. Просто живут здесь и работают.