v_x

Об «Апокалипсисе» и апокалиптике хотел (вместе с один своих другом) написать еще лет десять назад. Насобирал материал на большой текст. Но не случилось, небольшая часть заметок и фрагментов вошла в «Поэтику философского текста», но это всё не в счёт. Хоть и миллениум миновал, и, кажется, перестройка со всеми ее напрягами и ощущением конца света, пусть и культурного, миновала. Но тема всё так же актуальна. Может, она просто уже вечно актуальна? Нельзя же «закрыть» миф, нельзя «отменить» традицию. Собственно, ее можно только проанализировать или высмеять. Конечно, ей можно еще следовать. Но это уже не тема для разговора, а план действий. Или, наконец, опять грядут перемены?..

Ключевой момент в том контексте, который организует апокалипсис, — контаминация, смешение понятий эсхатологии и откровения, переросшее в подмену понятий: апокалипсисом уже давно называют не откровение, а конец света. «Откровение св. Иоанна Богослова» — о конце света, конце мира, Страшном Суде. Своего рода история конца света. Примечательна уже сама история «Апокалипсиса»: будучи исторически первой книгой в корпусе Нового Завета (вторая половина 60-х гг. н. э.), он был канонизирован самым последним — в VII веке. Дело было, думаю, не столько в выборе между конкурирующими апокрифами — с остальными книгами Нового Завета всё решилось относительно быстро — сколько в точном выборе тайны и способа её открытия. Апокалиптический жанр был достаточно популярным, было из чего выбирать. И выбрать нужно было тот, который наиболее полно соответствовал и «эпилогу», и теме — в корпусе Нового Завета должен был быть текст, который был бы уже не биографией Учителя, моральным наставлением, агиографией учеников или «служебной перепиской», книгой «про то, что грядет», своего рода кодой.
Из всех апокрифических апокалипсисов выбор остановился на том, в котором богатая образность успешно скрывала двойственное содержание и даже заменяла его. Кроме того, и это важный момент, выбрано было то откровение о конце, в котором на конец всей истории было отложено и последнее откровение. Сюжет «Апокалипсиса» явно не произволен, поскольку в нем заложены семена потенциально бесконечной итерации: конец конца… но и начало бесконечности. Есть и еще одна, очевидная современникам, но часто упускаемая из виду даже интерпретаторами, значимая тема «Апокалипсиса» — смерть, с которой автор книги работает как заправский психотерапевт. Конец истории в «Апокалипсисе Иоанна» — это не просто завершение, это еще и время, когда раскрываются все тайны, расставляются все точки и всем воздается по заслугам. В этом смысле конечная подмена понятий, реализумая, например, в уже принадлежащем исторической традиции выражении «грядущий апокалипсис», запрограммировано самой книгой. Причин тут много, среди них не последнее место, конечно, занимает явное нежелание Церкви заранее формулировать все тезисы, поскольку это, с одной стороны, делало её более гибкой, с другой — оставляло свободными руки.
Корни «Апокалипсиса Иоанна» растут из разных мест. Здесь и сама традиция литературы откровений, популярная на Ближнем Востоке, и древняя традиция религиозной эсхатологии, и еще более древняя мифологическая эсхатология. И самый абстрактный корень — древняя настолько же, насколько древен сам homo sapiens, тяга человека к тайне и познанию этой тайны (о чем свидетельствует синхронная мифу древность загадки). Причем тайна — это не только тайна природы (закона), но и тайна культуры (знака). Познание тайны, её открытие возможно разнообразными путями, из которых крайние — объяснение (заканивающееся пониманием) и откровение (открывающее интерпретацию). Языческое эллинство, понятное дело, пошло по пути объяснения, иудейская же традиция (и христианская, вслед за ней) — по пути откровения.
«Апокалипсис», очевидно, оказал сильное и разнообразное влияние на европейскую традицию. К нему обращались все ереси, в нем исток милленаризма и т. д. Но особенно важным он становится для эпохи начала прогресса и слома традиции. Реформация и Новое время делают «Апокалипсис» книгой исключительно актуальной. Видимо, именно в это время и формируется собственно апокалиптическое умонастроение, более Европу уже не покидающее, лишь иногда отходящее на задний план. Виной тому, вероятно слом традиции как механизма культурного наследования: «уже понятное» не передается или передается не полностью следующему поколению, которое вынуждено заново понимать (восстанавливать) прошлое и проектировать будущее. Апокалипсис — и как откровение, и как эсхатология — один из немногих готовых ответов или напрашивающихся поводов для интерпретации. Кроме того, что апокалипсис — это фигура окончательного решения, апокалипсис еще и удобная форма мысли для философии подозрения, которая сама сформировалась не без влияния апокалиптического умонастроения: тень откровения маячит за герметизмом Маркса и Фрейда. Равно как и за конспирологической «традицией», внятная история которой, к сожалению, еще не написана.
Апокалипсис очень подходит и современности. Некоторая наивность идеологии Просвещения, исчерпание риторической силы мировоззрений вообще делают апокалипсис таким нужным, ибо он несет последнее объяснение и, что не менее важно для человека общества риска, последнее воздаяние. Апокалипсис взыскует разочарованный разум, уповая на него как на избавление от скорбного труда понимания. Абсолют, абсолютность откровения и конца — лучшая замена несовершенству и временности мира и человека, в том числе и потому, что задает удобный для этого — абсолютный — масштаб размышлений. Может, и поэтому «Апокалипсис» (неявно, но периодически) инкарнирует в новых апокалипсисах, один из последних значимых — винджевская сингулярность.

Вот примерно таким — с подробности, экскурсами и боковыми ответвлениями (там много еще было интересных ходов), мог бы получиться текст. Или даже книга. Наверное, жаль. Впрочем, может еще и напишу.