Татьяна Пашкова, кандидат исторических наук
«Смерть бюрократизму!»
Петербургские гимназисты о школьной реформе

Признайтесь, уважаемые читатели, любите ли вы ходить в школу на родительские собрания? Скорее всего, соответствующая запись в дневнике вашего чада не вызывает у вас прилива энтузиазма. А ведь было время в истории нашей средней школы, когда за право собирать родительские совещания велась ожесточённая борьба. Таким до боли знакомым школьным учреждением, как родительский комитет, мы обязаны... Первой русской революции. Можете ли вы себе представить, чтобы современные старшеклассники рвались в Публичную библиотеку, по собственной инициативе засиживались допоздна после уроков, устраивая кружки самообразования и дополнительные занятия с преподавателями? А в 1905 году они почему-то требовали этого буквально с пеной у рта...

В XX столетие российская средняя школа вступила с ворохом нерешённых проблем. Казалось, старая система классического образования перестала устраивать всех — родителей, прессу, часть педагогической общественности. Её открыто критиковали за бездушие и формализм, отсутствие связи с семьёй и индивидуального подхода кучащимся, низкий уровень подготовки выпускников. Например, учителя Санкт-Петербурга писали на страницах газеты «Право» следующее: «За последние годы всё острее, всё очевиднее становятся симптомы того, что школа больна глубоким внутренним недугом. Мы присутствуем при знаменательном моменте полного краха казённой средней школы и крушения поставленных ей задач»1.

Глубина кризиса, охватившего русскую школу, стала очевидна в ходе событий 1905-1907 годов. Именно тогда сообщество взрослых впервые столкнулось с дерзким бунтом юношей и девушек в возрасте от 14-15 до 20-22 лет. Думается, не случайно на известной картине Ильи Репина «Манифестация 17 октября 1905 года» на первом плане изображены радостно орущие и бурно жестикулирующие гимназистки. То была яркая примета времени.

Чего же добивались молодые люди, громившие гимназические помещения, срывавшие классные занятия и устраивавшие многочасовые сходки и митинги? Как они представляли себе если не идеальное, то по крайней мере приемлемое устройство своих учебных заведений, что их категорически не устраивало в школьной жизни, какова, наконец, была иерархия их ценностей? На эти вопросы нам помогут ответить гимназические листовки, петиции и резолюции многочисленных ученических собраний. Часть этих материалов была опубликована в прессе и литературе2, часть отражена в архивных фондах разных учебных заведений Санкт-Петербурга и в фонде Канцелярии попечителя столичного учебного округа3.



Первый такой «звонок» прозвенел через девять дней после Кровавого воскресенья, 18 января, когда в помещении Первого реального училища, на лестнице, около шинельной, одним из воспитателей была найдена «сложенная в 1/16 своей величины» прокламация, содержание которой осталось неизвестным4. 31 января по разным школам была распространена анонимная листовка «Ко всем учащимся в средних учебных заведениях С.-Петербурга»5, которую вполне можно признать программной. Создаётся впечатление, что над ней трудилась опытная рука: текст написан довольно грамотно, логично; в нём сформулирован пространный перечень разнообразных требований. По некоторым сведениям, его сочинили молодые люди из гимназии Императорского Человеколюбивого общества, а затем он был одобрен «Северным Союзом» (ученической организацией, созданной в Петербурге осенью 1903-го)6. Возможно, что здесь не остались в стороне взрослые; по крайней мере обращает на себя внимание тот факт, что доклад профессора И. А. Бодуэна де Куртенэ о проблемах средней школы на заседании комиссии имени Ушинс-кого в начале апреля 1905 года почти полностью совпадал с текстом этой прокламации7.

Авторы листовки писали, что ещё в 1902-м «среднешкольная система была признана ненормальной и тормозящей духовный рост России», но при этом оговаривались, что «ждали 4 года... дело реформы завалилось в пыль министерских канцелярий...». Стало быть, отсчёт событий они вели от 1901 года, когда Министерство народного просвещения после убийства Н. П. Боголепова студентом П. В. Карповичем ненадолго возглавил престарелый генерал Пётр Семёнович Ванновский (1822-1904).

Реформы Ванновского и его преемников свелись, по существу, к незначительным изменениям учебных планов. Ещё осенью 1901-го в «виде временной меры» (на один год) в мужских гимназиях прекращалось изучение латыни в первых двух классах; греческий начинали преподавать для желающих только в 5-м классе8. В дальнейшем эти изменения были сохранены на 1902/03, 1904/05 и 1905/06 учебные годы (в листовке от 31 января утверждалось, что «преподавание того и другого, вопреки всякому здравому смыслу, продолжается в прежнем объёме в двух старших классах гимназий, к ученикам как в течение года, так и на экзаменах предъявляются прежние требования»)9.

Трудные для изучения и столь ненавистные школярам «древние языки» давно уже стали для них источником вечных мук и постоянного страха. Значительная часть молодых людей не справлялась с программами, получая плохие отметки, соответствующие взыскания, оставаясь на второй год. Александр Блок, закончивший петербургскую Девятую (Введенскую) гимназию в 1898-м, писал: «...классическая система преподавания вырождалась и умирала, но, вырождаясь, как это всегда бывает, особенно свирепствовала: учили почти исключительно грамматикам, ничем их не одухотворяя,учили свирепо и неуклонно, из года в год, тратя на это бесконечные часы»10. Как тут не вспомнить чеховского ученика из «Трёх сестёр», который, вконец замордованный латынью, прочёл замечание учителя на полях своего сочинения «чепуха» как «реникса» («rеnуха»)?

Граф Иван Иванович Толстой (1858-1916), без особого энтузиазма занявший пост министра просвещения в самые «горячие» дни осени 1905-го, писал, что «изменялись только программы, причём эти постоянные изменения только окончательно дискредитировали школу в глазах общества»11.

Одной из ключевых идей листовки от 31 января стало заявление о необходимости «вмешательства общества в дела средней школы, которая должна находиться под его контролем, и требование гласности, то есть «всестороннего и свободного обсуждения школьного вопроса в печати». В связи с этим авторы предлагали немедленный созыв совещаний родителей при каждом учебном заведении с их участием в заседаниях педсоветов.

Поясним, что русская школа начала XX века действительно представляла собой «государство в государстве» и категорически отвергала любое вторжение в свои дела извне. Двери учебных заведений были накрепко закрыты для родителей: никаких родительских организаций не существовало, собрания созывались крайне редко и чаще всего только в связи с какими-то экстраординарными событиями. Более того, в соответствии с правилами для учеников, утверждёнными ещё в 1870-х годах, любая критика взрослыми учебно-воспитательных порядков, учебной системы или отдельных предметов квалифицировалась как противодействие учебному заведению, которое неминуемо приведёт к «гибели несчастных детей».

Первоначально, зимой-весной 1905-го, по выражению современника, юношество смотрело на родителей как «на полезный либеральный буфер, которым можно давить на преподавателей»12. Однако надежды молодых людей быстро развеялись как дым.

Осенью 1905 года, не сумев совладать с молодёжной стихией, правительство издало распоряжение о создании в средних учебных заведениях родительских комитетов13. На бурных заседаниях родительских собраний (дело доходило до крика, взаимных оскорблений и инфарктов) большинство отцов, прошедших через суровую муштру толстовс-ко-деляновской14 школьной системы, встало на сторону педсоветов. Когда учащиеся осознали этот прискорбный для них факт, они перестали уповать на помощь родителей и стали относиться к таким собраниям «злобно-презрительно» и признали их «вредными» для дела «школьной революции».

Другими важнейшими требованиями, озвученными в январе 1905-го, были допуск реалистов в университеты и отмена любых национальных и вероисповедных ограничений на получение среднего образования. В самом деле, выпускники реальных училищ могли поступать только в специальные высшие учебные заведения. Таким образом, когда родители выбирали для своего девятилетнего сына школу (классическую гимназию или реальное училище), они тем самым определяли его жизненную траекторию и карьеру на много лет вперёд. «Съехать» с уже выбранной колеи было практически невозможно, поскольку разница в программах двух типов средних учебных заведений была колоссальной. Формально выпускник реального училища, никогда не изучавший древние языки, мог подготовиться экстерном, сдать соответствующий экзамен и поступить в университет. Но на такие подвиги были способны только единицы, да и занятия с репетиторами стоили немалых денег.

Что же касается печально знаменитых процентных норм для детей иудейского вероисповедания, то об этом «проклятом» вопросе русской школы весьма красноречиво высказался в своих воспоминаниях граф И. И. Толстой: «Если есть добродетель, которая должна быть присуща всякой порядочной школе, то это — справедливость, последствием которой должно быть ровное, беспристрастное отношение ко всем: в науке, как и в подготовительной к науке «учёбе» не может быть ни эллина, ни еврея.... Объяснить молодым людям или мальчикам, что евреев можно допускать в школу всего, скажем, 5 или 6 процентов, а немцев, которых в России меньше, чем евреев, хоть 15 процентов, грузин, которых ещё меньше, тоже сколько угодно и т. д., невозможно, если не пояснить, что евреи вообще вредны... Почему юный еврей, получивший в среднем отметку 4, не поступает в гимназию, а христианин, мусульманин, буддист с тройкой в среднем, если есть вакансия, поступает? Это справедливость?.. Юдофобская политика, проводимая через школу, была не последней причиной как её деморализации, так и её дискредитирования, как явное и неоспоримое доказательство её служебной роли в государственной внутренней политике, вообще её государственно-полицейских. . .функций»15.

Авторы воззвания от 31 января требовали также отмены системы тотального контроля над учениками, утверждая, что «надзор... должен ограничиваться только стенами учебного заведения». Дело в том, что, согласно правилам, классные наставники должны были наблюдать за поведением школьников на улицах города (не курят ли, не хулиганят, не пристают ли к женщинам лёгкого поведения), для чего учреждались вечерние дежурства, и за каждой гимназией закреплялась определённая территория. В публичных местах учащиеся обязаны были появляться только в форменной одежде, а воспетый Корнеем Чуковским «серебряный герб» на фуражке и пряжка ремня содержали указание на номер или название учебного заведения, что облегчало жизнь бдительным педагогам. Надзор осуществлялся и во время каникул (вакаций), причём не только в самом Санкт-Петербурге, но и в дачных местностях, куда ученики выезжали с родителями на отдых: Царском Селе, Павловске, Гатчине.

Формально так желали приучить детей «к соблюдению порядка и приличия вне дома и развить... чувство законности и повиновения установленным для них правилам»16. На самом деле «неполагающийся бантик на платье ученицы, нелегализированная причёска ученицы или несоответствующих размеров «ёжик» ученика; поклон на улице, не отданный по всем правилам «воспитательной мудрости»; гимназист со знакомой гимназисткой, попавший на глаза всевидящего начальства в саду весенней порой; учащийся, оказавшийся без разрешения на лекции научного характера — все и всё каралось...»17.

Контроль школы распространялся и на «религиозные обязанности». В частности, в правилах для учеников говорилось, что они «обязаны ежегодно в Страстную седмицу бывать у исповеди и св. причастия, причём те, коим дозволено исполнять эти христианские обязанности вне прямого надзора и наблюдения учебного начальства, обязаны представить сему последнему свидетельство своего духовника о том, что были у него на исповеди и причастились св. тайн».

Молодые люди были буквально по рукам и ногам связаны разнообразными запретами. Им нельзя было свободно посещать Публичную библиотеку, появляться в театрах, где, по мнению Министерства народного просвещения, «обыкновенно даются пьесы сомнительного нравственного содержания», бывать в «маскарадах, клубах, трактирах, кофейнях, кондитерских, биллиардных и других подобных заведениях, а равно и всякого рода публичных и увеселительных местах, посещение коих будет признано опасным или неприличным для учеников со стороны ближайшего их начальства».

Недовольство молодёжи вызывала также невозможность составлять какие бы то ни было «кружки по интересам». Эта традиция была очень популярна в студенческой и школьной среде в середине XIX века, однако затем стала упорно искореняться: «...ученики отнюдь не должны составлять между собою или с посторонними лицами каких-либо обществ или вступать в таковые общества, под опасением немедленного исключения из учебного заведения». Старшеклассники начала XX столетия жаждали самостоятельности: они настаивали на предоставлении им права устраивать кассы взаимопомощи, товарищеские суды и созывать сходки для обсуждения вопросов, касающихся их школы.

Наконец, молодые люди требовали «вежливого обращения» со стороны педагогов и отмены «унизительных и вредных в физическом отношении» наказаний. Вот выдержка из всё тех же правил для учеников: «...леность наказывается принудительною работой, излишняя болтливость или неуживчивость — удалением от товарищей, высокомерие — унижением, ложь — недоверием, необузданность, грубое непокорство или проявление злости — заключением в карцер на хлеб и на воду»; в отношении пансионеров практиковалось также «оставление без завтрака или ужина или обеда с заменой их чёрным хлебом и водой», «лишение отпуска в воскресные или праздничные дни на несколько часов или на целый день и даже на несколько воскресных или праздничных дней». Хотя порки розгами в мужской школе уже давно не было, а в женских учебных заведениях она никогда не применялась, в целом система наказаний продолжала оставаться весьма жёсткой и не всегда адекватной степени вины учеников18. «Дисциплина, порядок и тишина» любой ценой — таково было кредо большинства педагогов того времени.

Если до весны 1905 года листовки школьников были ещё единичным явлением,то осенью «плотину прорвало» и события «школьной революции» достигли своего апогея. Фактически 1905/06 учебный год в средней школе Петербурга был сорван, вместо уроков в гимназиях и реальных училищах происходили многочасовые митинги учащихся, с которыми администрация уже ничего не могла поделать. И. И. Толстой вспоминал, что, когда он доложил о ситуации премьеру Витте, Сергей Юльевич воскликнул: «Это ужасно, ужаснее всех университетских беспорядков. Бедные дети, несчастная Россия»19.

При анализе около двух десятков школьных петиций и резолюций, появившихся на свет в октябре-декабре 1905-го, видно, что произошла явная радикализация взглядов старшеклассников. Однако школьную молодёжь, в отличие от студенческой, по-прежнему волновали всё те же «академические» вопросы, которые самым непосредственным образом влияли на их повседневную учебную жизнь. Теперь старшеклассники старались вырвать у взрослых право на учреждение института старост с предоставлением ему разнообразных полномочий — от организации лекций и вечеринок до присутствия на родительских собраниях и педсоветах с правом совещательного голоса. Кроме того, они хотели стать полноправными хозяевами школьных зданий и использовать их явочным порядком во внеурочное время по своему усмотрению: для устройства занятий по самообразованию, литературных вечеров, сходок. Наряду с весьма серьёзными требованиями, содержание которых обсуждалось на самом «верху», в школьных текстах нередко встречаются и вполне наивные, «детские», которые сегодня не могут не вызвать улыбку: отменить привилегированные вешалки в шинельной и записки от родителей о болезни, открыть в школе «курилку».

Молодые люди стали активными читателями прессы и литературы на социально-экономические темы, поэтому требовали отмены контроля педагогов над чтением, собирались сами заведовать школьными библиотеками, составляли списки книг, которые они желали бы иметь в гимназии. Часто выдвигалось требование об отмене форменной одежды. Дело в том, что гимназический костюм стал в 1905-м своеобразной «чёрной меткой», по которой «хулиганствующие элементы» идентифицировали молодых людей и девиц на улицах. К осени всё чаще и чаще стали фиксироваться случаи нападений на школьников со стороны черносотенцев, а иногда и солдат, бастовавших рабочих, лавочников. 17 ноября последовало соизволение государя на то, что «ношение форменной одежды для учеников вне классов признается необязательным»: это была ещё одна временная уступка, на которую вынуждена была пойти власть.

Итак, юноши и девушки прежде всего хотели, чтобы в них перестали видеть бесправных и безгласных детей — «послушный материал для педагогических опытов». Чего же в итоге удалось добиться юным бунтовщикам? Правительство избрало испытанный метод кнута и пряника. «Пряниками» стало учреждение родительских комитетов с весьма ограниченными полномочиями, временная отмена обязательной формы, процентных норм для евреев и разрешение реалистам сдавать экзамен по латыни за полный гимназический курс, чтобы стать студентами университета. «Кнутом», с помощью которого в конце концов удалось вернуть ученическую молодёжь в классы, — возвращение переводных экзаменов, снижение баллов за поведение и другие дисциплинарные меры воздействия.

г. Санкт-Петербург


Примечания:
1. Цит. по: Знаменский С. Ф. Средняя школа за последние годы. Ученические волнения 1905-1906 гг. СПб. 1909. С. 280, 282.
2. Пиленко А. Забастовки в средних учебных заведениях Санкт-Петербурга. СПб. 1906; Дианин С. А. Революционная молодёжь в Петербурге. 1897-1917. Л. 1926; Революционное юношество. Л. 1924.
3. ЦГИА СПб. Ф. 174. On. 1. Д. 4390. Л. 131 об.; Ф. 139. On. 1. Д. 10241.
Л. 98,122,135-138,203,224; Д. 10240. Л. 115 об.-Иб, 131 об., 151 и др.
4. Там же. Ф. 64. On. 1. Д. 1598. Л. 5.
5. Начальное и среднее образование в Санкт-Петербурге. XIX — начало XX века. Сб. документов. СПб. 2000. № 137.
6. См.: Дианин С. А. Указ. соч. С. 41.
7. См.: Новое время. 1905. 9 апреля; Русь. 1905. 9 апреля 1905.
8. Рождественский С. В. Исторический обзор деятельности министерства народного просвещения. 1802-1902. СПб. 1902. С. 717.
9. Всеподданнейший отчёт министра народного просвещения за 1902 год. СПб. 1904. С. 159.
10. Блок А. А. Исповедь язычника// Собр. соч. В 6 т. Т. 5. М. 1971. С. 550.
11. Мемуары графа И. И. Толстого. М. 2002. С. 114.
12. Знаменский С. Ф. Указ. соч. С. 110.
13. Совет министров Российской империи 1905-1906 гг. Документы и материалы. Л. 1990. № 18.
14. По именам министров народного просвещения Д. А. Толстого (1866-1880)
и И. Д. Делянова (1882-1897).
15. Мемуары графа И. И. Толстого. С. 328-329.
16. ЦГИА СПб. Ф. 303. Оп. 2. Д. 1644. Л. 66.
17. Знаменский С. Ф. Указ. соч. С. 76.
18. О том, к каким трагическим последствиям это могло приводить см.: Пашкова Т. И. Дело гимназиста Колышкина. Изнанка «школьной революции» 1905-1907 гг.//Родина. 2008. № 5; Она же. Казённая гимназия накануне «школьной революции»: дело о самоубийстве Бориса Колышкина (март-апрель 1905 г.)//Нестор. Журнал истории
и культуры России и Восточной Европы. № 13 (2009).
19. Мемуары графа И. И. Толстого. С. 118.