Дневник моей бабушки
Ноябрь 1926 года.

Наконец, в 7 утра, Москва. Ещё темно, трамваи не ходят. Сижу на вокзале, жду тётю Маню. Часов в 10 вижу, идёт высокая, полная и румяная женщина в валенках и большой чёрной котиковой шапке – сразу узнаю тётю Маню, хотя видала её последний раз лет десять назад, и была она тогда худа как щепка. Садимся в трамвай, едем бесконечно долго, наконец, добираемся до Соломенной сторожки. Кругом – поле, вдаль убегают рельсы трамвая, вправо идёт липовая аллея, а около самой линии – маленькая тёмная деревянная церковь. Соломенная сторожка – дачный посёлок, вся в берёзах и липах, а дачи – деревянные, с резными украшениями. У тёти Мани – маленькая комнатка, но уютная и пёстрая. ... Как странно и мило находить знакомые вещи так далеко от дома, в чужом городе. Висит у тёти Мани мой портрет, тот же, что у нас в кабинете, а на кресле лежит маленький лоскутный коврик, бабушкин коврик, с детства памятный, уже полузабытый. И бабушкина бисерная коробка с албанцем сохранилась у тёти Мани – её тоже я помнила хорошо.
...
Я эти дни необыкновенно и радостно себя чувствовала, совсем не так, как в Петербурге. В Петербурге опять было масса личного, а в Москве всё личное как-то забылось, далеко отошло, осталось одна чистая, ничем не смущённая радость новых впечатлений. Всё радовало – шумные улицы, нарядная толпа, старенькие московские церкви, оснеженные деревья бульваров, Красная площадь, Кремль, витрины магазинов и звонки трамваев. Музеи радовали почти до слёз. Особенно Третьяковка. Вдруг как-то всей душой почувствовала, сколько прекрасных на свете вещей, если иметь глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, и если на минуту забыть о личных делах. Эти дни словно опять стала я маленьким ребёнком, так жадно ловила каждое впечатление, каждую картинку, каждый звук.
...
Мы вышли с тётей Маней на Страстной площади. Пошли по длинному Тверскому бульвару. Как радовали меня пёстрые воздушные шарики – тоже напомнили раннее детство. В конце бульвара цыган показывал ручного медведя. Первое впечатление Москвы – добродушный, косолапый Мишка. И это напомнило детство – так я в детстве любила медведей, ужасно стало хорошо. По кручёным московским улицам и переулкам дошли мы до Арбата. Собачья площадка, Кречетниковский переулок… Смутно-смутно припоминаю эти места. Тихие улички, и, что меня особо радует, много собак. Поднимаемся на второй этаж небольшого дома, к Чайкиным. Тётю Варю и Марусю я совсем забыла, а они меня узнали сразу. Милые они заботливые и немножко восторженные старые девы, сразу чувствую себя у них как дома. Говорим часа два, обедаем и идём смотреть Москву. Выходим на Арбат – уже сумерки, внизу ярко светят витрины магазинов и высоко над крышами домов догорает бледное небо. У ворот какого-то дома играет уличный скрипач… И тут охватило меня любимое моё, знакомое чувство: где-то рядом как будто есть прекрасная, светлая, нестерпимо-яркая жизнь, и стоит что-то порвать, как увидишь её и сама примешь в ней участие. Так хорошо стало, так необыденно, и как будто на минуту вышла из своей скорлупы. Потом мимо Кремлевской стены прошли мы каким-то образом к Храму Христа Спасителя, и тут открылась передо мной громадная панорама: Замоскворечье, утопающее в мелких и ярких огоньках, Москва-река с чёрными, быстро движущимися точками конькобежцев. Мне не верилось, что это – явь, так хорошо, так радостно было. Никакой горечи в душе – прошлого нет, будущего нет, и остались словно одни глаза да уши, чтобы всё впитать, запечатлеть в душе и в памяти навсегда.