wehr: Отказ от истории

Отказ от истории

(Об «Очерках философии истории» Егора Холмогорова).

</o:p>

Не так давно на сайте «Философской газеты» были опубликованы «Очерки философии истории» Егора Холмогорова, привлекшие мое внимание очень своеобразной постановкой проблемы и способа ее решения.

В сегодняшней России наблюдается интересное явление. Многие ученые, писатели и публицисты, придерживающиеся традиционалистской и патриотической ориентации, пытаются сказать «свое слово» в тех науках, в которых подвизаются. За последние лет пятнадцать было много таких попыток «своего слова» в целом ряде научных дисциплин. В этом списке почетное место занимает история, за которую всегда велась ожесточенная борьба.

Зачем им нужно это «свое слово»? По простой, в общем-то, причине. Эти товарищи исходят из такой концепции. Современная власть, а также власть недавнего прошлого, советская, была враждебна русскому народу. Значит, и наука, которая тогда развивалась, тоже была враждебной русскому народу. Чем враждебной – это без уточнения. Раз предстоит строительство «русской империи», или «Третьего Рима», и решительная победа над всеми врагами русского народа, значит, следует также рассчитаться и с «враждебной наукой», пересмотреть и перетряхнуть ее основы, и создать «русскую науку». Вот в порядке пересмотра этих основ и создаются более или менее известные «свои слова» в науке.

Лично мне это творчество напоминает сотворение «арийской науки» в нацистской Германии. Не буду загромождать статью живописанием «нововведений» арийских «ученых», хотя эта тема, в назидательных целях, требует своего освещения. Подчеркну лишь итог. До Гитлера в мире наука делилась на две части: немецкую и всю остальную. После Гитлера немцы утратили первенство, а большая часть немецких профессоров оказалась в США.

Попытка ревизии оснований исторической науки в «Философской газете», держащейся традиционалистского курса, Егором Холмогоровым, тоже является попыткой «своего слова» в целях создания мифической «русской науки», очищенной от якобы вредного немецкого и еврейского влияния. Надо отметить, что попытка эта не лобовая, не прямая, а закамуфлированная под некий диалог с авторитетами.

Не беру на себя задачу защиты неприкосновенности исторической науки. Целый ряд положений ее требует пересмотра и уточнений. Целый ряд вопросов требует дополнительного исследования. Однако, в процессе изменений и дополнений, совсем не следует переходить ту грань, за которой начинается разрушение науки и превращение ее в мифологизированную область полузнания. Есть принципы исторического исследования, которые можно признать незыблемыми.

Потому выскажу свои собственные соображения по поводу положений очерков Холмогорова.

Мышление без памяти, или память без мышления

«Нетрудно увидеть, что история в своем бытии осмысляет себя через истории как сферу мысли, но отнюдь не только и не столько через историю как науку. Наука оказывается только одной из форм исторического мышления – формой важной и значимой – в которой вычлененное из общего континуума исторических суждений искусство установления и сопоставления фактов доведено до рафинированной изысканности. Именно твердая фактологичность истории-как-науки позволяет истории-как-мышлению обрести должную и весьма оторванную от фактов свободу полета. Эта фактологичность — надежное основание правильно организованной исторической памяти, памяти из которой в нужный момент в надлежащем порядке и с замечательной отчетливостью может быть извлечен необходимый материал для осмысления. И представить себе историю без хорошо организованной памяти совершенно невозможно».

Если встать на идеалистическую точку зрения, то можно говорить и рассуждать сколько угодно о «бытии истории». Но с материалистической точки зрения, история совсем не бытует. Те события, которые мы называем историческими, прошли и не могут быть возвращены назад и проиграны заново. От них остались те или иные материальные следы: здания, сооружения, документы, предметы и вещы, археологические артефакты.

Эти остатки прошлого являются неотъемлимой частью мира современного, настоящего. Например, Новгород невозможно себе представить без кремля, старинных храмов, без деревянных мостовых и остатков домов, вскрытых раскопками. Мы знаем, конечно, что они являлись когда-то частью прошлого, но теперь они являются частью нашего времени, причем частью неотъемлимой.

Работа историка заключается в том, чтобы, во-первых, выделить среди вещей современного мира эти остатки прошлого и изучить их. Во-вторых, зафиксировать, то есть обозначить их именно как остатки прошлого. В-третьих, по данным этого изучения попытаться воссоздать, реконструировать, как говорят, ту среду, когда они были построены, или созданы, или существовали.

Если принять холмогоровское разделение истории на науку и мышление, то нужно сказать, что наука – это система правил и способов изучения остатков прошлого: выделения, исследования, фиксации. А историческое мышление – это уже постижение назначения вещей и предметов, информации, заложенной в документах, и попытки реконструкции исторической среды определенной эпохи.

Кстати, Холмогоров затем указывает на Коллингвуда:

«Для интеграции истории-как-мышления в историю-как-память было предложено считать основным предметом истории не факты, не документы, не вещи или людей как таковых, а человеческие мысли. Наиболее выпукло этот подход представлен в философии истории Р.Дж. Коллингвуда, наиболее ценимой мыслящими историками именно потому, что это хорошая философия предложенная великолепным историком».

Странным является то, что именно у Коллингвуда наиболее ярко и точно было раскрыто это содержание истории, и как науки, и как мышления. Он и в «Идее истории» и в «Автобиографии» говорил о том, что историк должен постигнуть назначение и смысл исследуемых им остатков прошлого и, опираясь на эти сведения, реконструировать облик прошлого. Но Холмогоров этого обстоятельства не заметил.

Робин Коллингвуд особенно хорошо об этом писал в «Автобиографии», в том месте, где повествует о раскопках римских укреплений. Он пишет, что при раскопках он не следовал обычной манере археологов копать то, что попадается на глаза и не задумываться о назначении находимых вещей, а делал все наоборот: доискивался смысла и назначения встреченной им находки или исследуемого сооружения. И, как показывает его опыт, раскопки с осмыслением найденного были намного более эффективными.

Вывод Коллингвуда о том, что историк изучает человеческие мысли родился от уподобления изучения документов археологическим раскопкам. Он проводит аналогии между трудом архивиста и археолога, и заключает, что первый тоже должен доискиваться смысла и значения изучаемого им документа.

Просто непостижимо, как этого можно не заметить!

Разделение истории на науку и мышление по образцу Холмогорова, совершенно не оправдано. На деле изучение фактов и их осмысление идет рука об руку, одновременно. Никогда не бывает положения, что историк изучил уже «все факты» и начинает их обдумывать. Фразы типа «я уже все прочитал об истории» способны вызвать только кислую улыбку экзаменаторов.

Разделение истории на науку (о фактах) и мышление как раз и подразумевает такое положение, когда изучены «все факты», и мышление из этого материала только вычленяет уже подготовленный и отобранный материал. Что это означает на деле? Резкое сокращение основы для исторического мышления.

Любой историк-архивист знает, что в любом архиве содержатся миллионы документов, в любой библиотеке содержатся миллионы книг, которые одному человеку прочитать просто не по силам. Потому его познания в области фактов всегда будут частичными и отрывочными. И историк всегда будет сталкиваться с необходимостью или поиска дополнительных фактов, которые будут призваны осветить ту или иную сторону исторического события, или же с осмыслением накопленных фактов. Дальше цикл повторяется снова.

Если мы требуем и настаиваем на разделении науки и мышления в истории, то мы, или окончательно отрываем мышление от фактов и делаем его произвольным, безосновательным и бездоказательным, или же мы загоняем историка в ситуацию искусственно созданного недостатка фактов, что не может не привести к тому же самому результату – отрыву мышления от фактов. Кстати, сам Холмогоров на это указывает: «обрести должную и весьма оторванную от фактов свободу полета». Спасибо за откровенность.

Неразрывное сочетание науки (то есть операций с фактами) и мышления в истории (то есть постижение значений и смыслов) является одним из важнейших устоев истории. Не думаю, что имеет смысл даже выделение операций с фактами в какую-то особую область истории. На мой взгляд, операции с фактами являются одной из разновидностей исторического мышления. Таким образом, выходит, что не история делится на «науку» и «мышление», а историк-исследователь со своим мышлением в качестве субъекта противостоит материальным остаткам прошлого, выступающим в качестве объекта.

Реконструкция исторической эпохи

Холмогоров иронически относится к проблеме реконструкции исторической эпохи: «Коллингвуд предлагает сделать предметом истории человеческие мысли, намерения, идеи, имевшие место в прошлом… Историк работает с историческим источником, который не есть объект его исследования — мемуары Ришелье не есть ни Франция эпохи Ришелье, ни даже сам кардинал, а только ряд мыслей, которые он счел нужным нам поведать. И заявить, что в историческом исследовании мы имеем дело с мышлением и его овеществленными продуктами означает хотя бы частично снять методологический барьер… Так кажется на первый взгляд. И так было бы, если бы историк был медиумом и мог непосредственно воспринимать и ретранслировать мысли людей прошлого. Однако подобных способностей у историков обычно не замечается. Им приходится воскрешать в себе мысли других на основании внешних данных».

Мол, чтобы этого добиться, нужно стать медиумом. Но ирония Холмогорова тут не к месту. Она вытекает из превратно понятой мысли Коллингвуда. Он совсем не предлагал сделать мысли людей, живших в прошлом, предметом истории. Это слишком резкое и абсолютно неоправданное распространение мысли Коллингвуда на всю область истории. Коллингвуд считал, что мысли, намерения, идеи, имевшие место в прошлом, также должны сделаться предметом изучения истории.

Сейчас эта мысль, кажущаяся нам, да и Холмогорову, самоочевидной, совсем не была таковой в 30-е годы, во времена Коллингвуда. Тогда еще царил дух позитивизма и Теодора Ранке, против которого и выступал Коллингвуд. Не надо думать, что английский историк сказал нечто такое, что его современники не поняли. Еще как поняли. Многие историки занялись изучением духовной жизни людей отдаленных исторических эпох. В качестве одного из ярких примеров можно назвать труды Петра Бицилли и Григория Гуревича.

Если Холмогоров об этом не знает, это проблемы Холмогорова, а не истории.

Изучение духовного мира людей прошлого позволяет точнее и глубже понять, что же имели в виду авторы документов и литературных произведений. Это область исторических исследований, совсем не связанная с «медиумом», а опирающаяся на анализ письменных источников и артефактов.

Кстати, невозможно поверить в то, что: «мемуары Ришелье не есть ни Франция эпохи Ришелье, ни даже сам кардинал, а только ряд мыслей, которые он счел нужным нам поведать». Мемуары Ришелье являются такой же частью Франции эпохи Ришелье, и частью жизни самого кардинала, как и все остальные, оставленные этим человеком и другими людьми, документы.

Далее Холмогоров пишет: «И воскрешает он эти чужие мысли не иначе как при помощи своих собственных. Для того, чтобы оказаться имманентным нашему акту истолкования, “внешний источник” претерпевает такое количество изменений, что в конечном итоге он может и должен быть признан нашим творением. Историк, занимаясь историей, имеет дело не с мыслями людей прошлого, а со своими мыслями относительно этих мыслей».

Во-первых, «воскресить чужие мысли» - это и есть доискаться назначения исторического документа. То, что при этом историк пользуется возможностями своего ума – это бесспорный факт. Но дальше Холмогоров делает из этого бесспорного факта совершенно ложный вывод. Сам источник, особенно письменный, не претерпевает в результате исследования никаких изменения (если он не изучается путем химического анализа или же раскопок, как археологический памятник). Историк не является переписчиком летописи, который при составлении нового летописного свода добавляет к старому тексту свои замечания, пометки, редактирует старый текст.

Историки давно взяли на вооружение прием выделения в своем тексте фрагментов используемых документов – цитирование, что коренным образом отличает их от переписчиков, которые свой текст перемешивали со старым текстом. В тексте любого исторического сочинения текст источника четко и ясно отделен от собственного текста автора, и это одно из основных требований к оформлению исторического текста.

Поэтому вывод о том, что «“внешний источник” претерпевает такое количество изменений, что в конечном итоге он может и должен быть признан нашим творением» - нужно признать вздорным, и отвергнуть.

А вслед за этим рассыпается и другой вывод: «Историк, занимаясь историей, имеет дело не с мыслями людей прошлого, а со своими мыслями относительно этих мыслей». Эта фраза еще как-то звучит, если согласиться с отрывом мышления в истории от фактов, с тем, что мышление и факты не имеют между собой тесной и двусторонней связи. Но в целом же это неверно. Историк имеет дело как с мыслями людей прошлого, выраженными в источнике, так и со своими собственными мыслями.

Если согласиться с этой мыслью Холмогорова, то придется признать, что информация, мысль составителя за прошедшее время каким-то мистическим образом улетучивается из исторического документа, и остаются только мертвые буквы, которые историк волен наполнять своими мыслями. Это означает отказ от сколько-нибудь верифицированной истории и замену ее произвольно выстроенной мифологией.

Вероятно, сохранение текстом исторического источника смысла кажется Холмогорову чем-то мистическим. Однако, здесь нет никакой мистики. Просто язык, так же как и ландшафт, архитектура городов, сохраняет в себе остатки прошлого. В современном языке сохраняются устаревшие слова, выражения, слова, произведенные когда-то от устаревших и вышедших из употребления. Опираясь на эти остатки языка прошлого в современном, мы можем уверенно понимать смысл текста, точно так же, как если бы этот текст писал современник. Каким образом Шампольон восстановил забытый язык египетских иероглифов? Он пользовался словарным запасом коптского языка, наиболее близкого языку Древнего Египта. Так же поступил и Гротефенд, прочитавший первую древнеперсидскую надпись. Он пользовался словарным запасом новоперсидского языка.

И этот пассаж Холмогорова: «Историк не вещает силою исторических духов, а мыслит историю, мыслит исторические явления и феномены, реконструирует свою историческую память и предлагает конечное осмысление истории в себе и через себя. И ему не следует думать, что он представил мысли, чувства и идеи людей прошлого даже недавнего прошлого, «так, как они были» - совершенно неверен. Историк читает и понимает тексты прошлого точно таким же образом, как читает и понимает тексты современников, как свой собственный текст.

Холмогоров старается изгнать из истории любую доказательность, любую верифицируемость, и представить историю не как изучение материальных остатков прошлого, а как некое произвольное мышление. Об этом и пишет четко и недвусмысленно: «подлинный предмет истории, это не вещи, не слова, и не мысли людей ушедших эпох, а мысли самих историков». В то время, когда даже теология разрабатывает способы проверки истинности умозаключений и старается приобрести твердые основы, Холмогоров начисто отрицает наличие таковых у истории.

О принципе реальности

Холмогоров, отстаивая такую «философию» истории, яростно воюет против принципа реальности. Оно и понятно, этот принцип безжалостно отсекает все, что отрывается от исторических фактов, от остатков прошлого, и уносится в выси фантазии и свободного домысла.

Холмогоров пишет: «На их глазах совершался процесс, когда история превратилась в науку о своих собственных словах, сродни философии, опутала себя сотнями и тысячами категорий и символов исторического мышления, которые и взаимодействуют между собой в историческом разуме, но осмысление отставало от процесса. Гильотина «принципа реальности» понуждала испуганно открещиваться и заявлять, что историк «фантазирует» и «конструирует» там, где на самом деле он мыслит».

Да, историки оперируют понятиями разной степени отвлеченности, для того, чтобы иметь возможность делать заключения о событиях большой протяженности по времени, или больших масштабов. Да, среди историков существует немало направлений и школ, нередко враждующих между собой. Но все это совсем не означает превращение изучения остатков прошлого в изучение собственных мыслей историков.

Кстати, дисциплина, которая в рамках истории занимается изучением исторической мысли, называется историографией. У Холмогорова, коль скоро он учился на историческом факультете МГУ, в дипломе должна быть запись и оценка прослушанного курса историографии.

Поскольку каждый отдельно взятый историк не имеет, и никогда иметь не будет, возможность оперировать всеми историческими фактами, то каждый историк неизбежно сталкивался с их недостатком, а то и отсутствием. Это неизбежный спутник любого исторического исследования. Всегда чего-то не хватает.

В принципе, недостающий исторический факт можно предположить, с той или иной степенью уверенности. Но все же, не предположение, а именно достоверно установленный факт является основой исторического мышления. Принцип реальности был и является важнейшей движущей силой исторического исследования, который заставлял историков искать подтверждения своим предположениям, искать факты, которые бы возвели предположение в ранг твердо установленного.

Здесь не «осмысление отставало от процесса», а сам Холмогоров безнадежно отстал от исторической науки. Позитивисты, конечно, наломали много дров, но именно их усилиями был утвержден в качестве основопогалающего принцип реальности, который уберегает историю от превращения в бездоказательный миф. Он, с одной стороны, не дает историкам свалиться в мифотворчество, а, с другой, подвигает историков на разрушение мифов и «устоявшихся мнений». Принцип реальности – это основная движущая сила истории.

О событиях и процессах

Холмогоров считает, что исторические концепции, несмотря на то, что они в какой-то степени соответствуют реальности, тем не менее, соответствуют не полностью и не всецело: «Если проявлять последовательность, то придется сделать предположение, что концепты и понятия исторического мышления напрямую соотносятся с историческими реальностями и называют их не произвольно, а так, как эти реальности действительно существуют. То есть «античный полис» – это не «удобная этикетка», и даже не «плодотворное обобщение», а действительно существовавшая (и в пространстве исторической мысли существующая) реальность, концептуальное описание которой более-менее соответствует действительности».

Такое предположение делать не нужно, ибо ни одна историческое понятие не является полностью, всецело и, что называется, «до точки» соответствующим действительности. В этом нет ничего мистического. Во-первых, сохраняется до времени жизни историка далеко не все, и уже это обстоятельство делает невозможным выведение полностью соответствующих действительности понятий. Во-вторых, познавательные возможности историка сильно ограничены его способностью читать документы. Так что, какие бы ни были познания у историка, ему приходится считаться с тем фактом, что он никогда и ни при каких условиях не выведет понятия, полностью соответствующего реальности.

Понятия имеют другое назначение. Они дают историку возможность оперировать со множеством более или менее однородных фактов, включенных в рамки того или иного понятия. Они резко расширяют познавательные возможности историка, который избавляется от необходимости выполнять невыполнимое – то есть пытаться прочитать все источники, все миллиарды документов. Ему достаточно усвоить необходимый набор понятий, как он приобретет способность уверенной ориентировки в этом информационном море, даваемом источниками.

Холмогоров говорит: «Но в этом случае нам придется понять — что это за реальности, к которым отсылают и о которых говорят исторические концепции». Что же, дело хорошее. Только вот тут же, в следующем предложении, он дает готовый ответ, видимо, припасенный заранее: «Эти реальности удобнее и логичнее всего было бы называть историческими событиями и следует признать, что История имеет событийный характер, а историческая память и историческое мышление обращены к событиям, как к их предмету».

Ловко, не так ли! Понятия – это исторические события, соответственно, история имеет событийный характер.

Ну и убогое же мышление у Холмогорова. Он дает на протяжении короткого очерка два определения предмета истории. Первое: «подлинный предмет истории, это не вещи, не слова, и не мысли людей ушедших эпох, а мысли самих историков». Второе: «История имеет событийный характер, а историческая память и историческое мышление обращены к событиям, как к их предмету». Итак, предмет истории – это что, по Холмогорову? Это мысли историков? Или события? Каком из этих определений верить?

Пока автор выбирает более удачное определение из двух, им предложенных, мы видим, что Холмогоров запутался. И вся эта путаница из-за идеалистического взгляда. Был бы Холмогоров материалистом, то для него не было бы и половины вставших перед ним проблем. Ведь понятно, что историческое событие – это действия и мысли людей, объединенные причинно-следственной связью в кратковременный процесс, от которого осталось некоторое множество материальных остатков. Если понимать историческое событие так, то сразу появляется место и для факта, и для источника, и для историка и для всего остального.

Далее Холмогоров выводит некое «большое событие»: «Отец Истории», Геродот, возвел событийно-историческое описание на новую ступень. Он взялся дать характеристику «большому событию» — войне греков с персами. А его наследник Фукидид начал описывать другое «большое событие» войну лакедемонян и афинян».

Раз вступивши на тропу идеализма, Холмогоров вынужден изобретать новые термины, хотя для обозначения цепочки событий, объединенных причинно-следственной связью, давно существует термин «процесс». Понятно, почему Холмогоров избегает этого термина. Он несет в себе материалистический смысл и разрушает всю выстроенную конструкцию.

Потом, Холмогоров крупно не прав, считая, что именно Геродот с Фукидидом возвели «событийно-историческое описание на новую ступень». Он пишет перед этим отрывком: «Хроникально-летописный характер первоначальной историографии вынуждает нас думать, что «деды» истории воспринимали её как чисто событийную реальность». Нет, даже в самых ранних сочинениях история совсем не предстает в виде нерасчлененного событийного ряда. Потом же, если кто и возвел историю на новую ступень, так это Манефон, создавший периодизацию царств Древнего Египта, которая за все прошедшие века так и не была оспорена и опровергнута. Этого нельзя сказать о Геродоте, который более или менее правдивые рассказы перемежал откровенными небылицами. Есть мнение о том, что Геродот вовсе не ставил перед собой цели точного описания событий Греко-персидских войн.

Холмогоров вообще недооценивает способности летописцев и древних историков, кроме Геродота и Фукидида: «Ведь мы говорим о значительно более сложных «мыслеформах» истории, обращающихся к тому, что совершалось в течении десятилетий и столетий и что подчас с трудом или вовсе не поддается летописной фиксации». Почему же вовсе не поддается летописной фиксации? Есть же в «Повести временных лет» описание расселения восточных славян, которая подтверждается данными археологии. Нам неведомо, каким образом составитель летописи узнал об этом процессе, который совершался не то что десятилетиями, а веками, но он довольно точно отобразил его в своей летописи.

Этим сомнением Холмогоров ставит под сомнение способности и современных историков в отображении процессов: «Однако современная историография открыла феномены, которые могут казаться слишком уж очевидно «процессуальными», – «помещичье землевладение в пореформенной России», «рабочий класс во Франции накануне Революции» и т.д. Однако и в этом случае мы сталкиваемся с интересным феноменом — едва от общего определения предмета история переходит к конкретной его характеристике и описанию, как тут же это описание приобретает законченные «событийные» характеристики — прежде всего пространственно-временную определенность и ограниченный, описуемый характер воздействующих на ситуацию факторов».

Только непонятно, чему тут удивляется Холмогоров. Любой процесс, сколь бы грандиозным и масштабным он не был, состоит из связанных причинно-следственными связями событий. Но у Холмогорова, как и в случае с мышлением и фактами, есть отрыв событий от процессов. Он пытается представить дело так, словно события – это одно, процессы – другое, и эти два понятия если и имеют какую-то связь, то крайне опосредованную.

Впрочем, на эту мысль Холмогорова бросает свет вот такое его высказывание: «Другими словами, о том, что часто принято называть «историческими процессами», сводя и всю историю по большому счету к «Историческому Процессу», на которой исторические события являются мелкой рябью на бескрайней океанской глади». Вот в чем причина такого отрыва процесса от событий. Холмогоров, очевидно, не понимает, что всемирно-исторический процесс, охватывающий историю всех стран и народов, сам, в свою очередь, слагается из менее масштабных процессов. Он предисловии пишет о том, что «Внимательный читатель, впрочем, без труда установит многочисленные смысловые связи со Шпенглером и Юнгером, Константином Леонтьевым и Львом Гумилевым…», но тут нужно сказать, что нет у Холмогорова связи с одной из важнейших мыслей Льва Гумилева об истории в разных масштабах, вокруг которой он и построил свое исследование «Поиски вымышленного царства». Все как раз наоборот. Мы без труда установили отсутствие такой связи.

Но не может же быть так, чтобы события и «мегасобытия» (или «большие события») оставались совсем без связи. Холмогоров «находит» такую связь. Событие им определено как: «со-бытие, то есть совместное существование в ограниченном пространстве и времени определенных людей, вещей, отношений между ними».

Далее: «Если обращаться к исторической социологии Норберта Элиаса, то со-бытие можно определить как «социальную фигурацию». Элиас подчеркивал устойчивость социальных фигураций, но столь же уделял внимание и их изменчивости… Точно так же и опытный взгляд развитого исторического мышления вылавливает события вместе с их пространственно-временными границами и фиксирует их, впоследствии довольно неохотно модифицируя установленную формулу событий. И понятно, что эта событийность фиксируется не только за случаями или деяниями, но и за медленными, длительными, порой — тектоническими, событиями — «процессами».

Связь «найдена»! То есть, ее не существует совсем. Событие и процесс, по Холмогорову, это одно и то же. Он отождествил событие и процесс, тем самым избавившись от мучительного расхождения.

Как он дальше развивает эту мысль: «Подобные трансформации исторического события возможны потому, что за ним всегда стоит его смысл. Именно смысл исторического события и собирает в едином сосуществовании разнородные, разнокачественные и разноуровневые объекты, ситуации, факторы, — людей, вещи и слова. Историческое событие можно было бы определить как имеющую смысл форму исторического сосуществования, если бы в этом случае мы не определяли непонятное через еще более непонятное. Ведь историческим смыслом можно назвать всё, что угодно и отделить смысл от бессмыслицы оказывается довольно трудным. И тем не менее — это возможно. И именно этим и занята история как наука, история как интеллектуальная практика, как форма мышления. Она выделяет, опознает и фиксирует исторические смыслы, она. С помощью ресурсов исторической памяти, составляет описания этих смыслов и вносит постоянные уточнения в эти описания».

И здесь мы снова видим двойное, даже тройное, определение события, так же как было двойное, пределение предмета истории. Так все же, товарищ Холмогоров, событие это: понятие, «совместное существование в ограниченном пространстве и времени», или же «историческое сосуществование, имеющее смысл»?

Двойное определение предмета истории и тройное определение исторического события показывают, что Холмогоров запутался и его логика ни к черту не годна.

Надо полагать, что выделенное определение главное. Итак, из него вытекает, что возможны две формы исторического сосуществования, первая из них имеет смысл, а вторая не имеет. Если первая форма – это есть историческое событие (и процесс, следуя логике Холмогорова), то вторая форма – есть что? Очевидно, что не историческое событие, процесс, и вообще не история. Но по поводу этой второй формы «исторического сосуществования» Холмогоров не говорит вообще ничего, ни единого слова. Да и само понятие «смысл» также надо определить, раз на него возлагается такая важная фукнция определения похое что центрального понятия в холмогоровской «философии истории».

Как определить, имеет ли эта конкретная форма «исторического сосуществования» смысл или нет? Холмогоров об этом говорит, что это возможно, и возлагает эту задачу на историю. Учитывая его стремление уйти от конкретного факта, от материального содержания истории, можно сказать, что форма, «имеющая смысл», определяется произвольно. Это так. Раз не дано других критериев.

Следовательно, это уже не история, это уже не мышление, которое основано на фактах, это чистой воды миф, домысел.

«Философия истории» по Холмогорову

Итак, сделаем краткие выводы по очерку. В чем же заключаются основные постулаты «философии истории» Холмогорова?

Во-первых, провозгла