Кто создал норманнизм?

<?xml:namespace prefix = o ns = "urn:schemas-microsoft-com:office:office" /> 

Верхотуров Д.Н.

А что это такое, норманнизм?

Л.С. Клейн

«Что о дураке жалеть, казну только разорял, и ничего не сделал».

Великий князь Павел на смерть Ломоносова.

В 1999 году, в пятом номере журнала «Stratum-plus», посвященном проблеме неславянского в славянском мире, вышла статья Льва Самуиловича Клейна, посвященная дискуссии о норманнизме, состоявшейся 22 декабря 1965 года в Ленинградском университете. Он был тогда молодым преподавателем, который вел семинар по варяжской проблеме. Занятие этой темой вызвало большое неудовольствие партийной организации университета, представители которой организовали эту дискуссию с целью разгромить и развенчать «норманистов», заклеймить и изгнать из университета.

В этом споре Клейну и его товарищам удалось отстоять право на существование. Победа далась благодаря правильной стратегии в споре: «Мы, естественно, сопротивлялись, и способом защиты была ссылка на неопределенность понятия – а что это такое, норманнизм? Понятие было привычно одиозным, и перевесить это мы не надеялись. Поэтому мы старались так сузить это понятие, чтобы оно на нас не налезало»[1].

Клейн провел историографический анализ спора и обратил внимание собравшихся на то обстоятельство, что содержание понятий «норманнизм» и «антинорманнизм» за 300 лет дискуссии несколько раз резко менялось, а в историографии эти понятия не раз менялись местами. Этого оказалось достаточно, чтобы разбить обвинения в «норманнизме».

Через 30 лет, Лев Самуилович подвел в этой статье итоги спора о варягах, который кончился для антинорманнистов поражением и банкротством. Им пришлось отказаться от всех позиций, которые они защищали. «Таков итог запальчивого спора с негодными средствами», - подытоживает Лев Самуилович.

Спор спором, а мне хотелось бы обратить внимание вот на какой интересный историографический факт. Спор о варягах продолжался около трех веков, и был одной из важных проблем русской историографии. Этому вопросу посвящены сотни монографий и тысячи статей. Но вот ведь поразительно, что за все это время не было издано полных материалов этого спора, начиная с диссертации Г.Ф. (Ф.И.)[2] Миллера, и завершая приказом А.Г. Разумовского.

Свет увидели только материалы спора, написанные М.В. Ломоносовым, вошедшие в состав шестого тома Полного собрания сочинений, изданного Академией Наук СССР в 1946-1957 годах. Это репорты Ломоносова. В число документов попали и ответы Миллера, на которых Ломоносов оставил свою правку. Собственно, это и есть все источники по этому спору, которые были доступны широкому кругу исследователей.

Представляеся странным и то обстоятельство, что не было сделано попытки проследить весь ход этой дискуссии в Историческом собрании академии Наук, возражения сторон и их логику. В абсолютном большинстве работ по историографии всем сразу раздавались ярлыки: Миллеру – «норманнист», Ломоносову, Крашенинникову и Попову – «антинорманнисты», со всеми вытекающими последствиями. Например, утверждается, что: «Как мы уже отмечали, в конце 40-х годов Миллер, несомненно, уступал Ломоносову в понимании предмета истории…»[3]. Это не единственное подобное высказывание.

И вообще, не указывается много интересных обстоятельств, сопутствовавших и предшествовавших этому спору. Например, только в «Летописи жизни и творчества М.В. Ломоносова» упоминается обыск, произведенный им и В. Тредиаковским на квартире Миллера 20 октября 1748 года, правда, без употребления слова «обыск»[4].

Представляется необходимым более тщательно рассмотреть весь ход дискуссии между Миллером и Ломоносовым, который и привел к спорам вокруг варяжской проблемы.

В чем состояла ученость в русской истории Михайла Ломоносова.

Утверждение о том, что Ломоносов намного превосходил Миллера в знании русской истории давно уже является проходным местом в историографии, и в советское время это утверждение совершенно не оспаривалось.

Правда, встает вопрос: откуда Ломоносов, получивший, как известно, естественнонаучное образование, мог хорошо знать историю? Позиция большинства биографов ученого и историографов сводится к предположению, что Ломоносов читал русские летописи еще во время учебы в Киево-Могилянском коллегиуме в 1734 году: «И вот уже Ломоносов целыми днями просиживает над изучениями русских летописей. Перед ним проходят главные события отечественной истории, и цепкая его память навсегда удерживает прочитанное»[5].

Странно здесь то, что он впоследствии не проявил последствий этого «навсегда удержанного прочитанного». Когда он в 1751 году засел за составление «Древней Российской Истории», он первые три года провел с собирании материалов. Причем, сохранилась собственноручная записка Ломоносова о том, что он в 1753 году, готовясь к написанию этой работы, читал русские летописи, не делая выписок, чтобы иметь общее представление о деяниях князей[6]. Так не делает человек, если он уже детально знаком с ними!

О плохом знакомстве Ломоносова с историей говорит и тот факт, что в написании «Краткого Российского летописца» ему помогал библиотекарь Академии А.И. Богданов, написавший второй раздел сочинения, с хронологическим перечислением князей и событий их правлений. При работе над «Древней Российской Историей» Ломоносову помогал студент Введенский, в задачу которого входило чтение книг и составление выписок[7].

Это противоречит версии о том, что Ломоносов «читал летописи впрок».

Если он не занимался историей при обучении, то когда же начался его интерес к истории? Обычно рассмотрение этого вопроса заменяется патриотическими рассуждениями о пользе истории. Но вот у С.Л. Пештича есть интересные сведения на этот счет: «Когда в 1746 году было приступлено к изготовлению серебряной раки для мощей Александра Невского, это явилось как бы толчком к собиранию материалов о жизни и деятельности великого русского полководца и дипломата»[8]. Речь идет о том, что членам Академии Наук поручили составить надпись к этой раке. Среди проектов был и проект Ломоносова. Он, для того, чтобы составить лучшую надпись, заглянул в материалы по жизни князя.

Кроме этого, в том же, 1746 году Ломоносов, вместе с Тредиаковским и Штрубе де Пирмоном, принимал участие в комиссии, работавшей над разбором обвинений П.Н. Крекшина, автора «Родословия великих князей, царей и императоров», адресованных Миллеру.

Так что, датой начала занятий Ломоносова по истории можно признать 1746 год. Исторические сочинения и летописи он стал читать только в 1751-1753 годах, то есть уже после дискуссии. Его познания в русской истории ко времени дискуссии базировались только на «Синопсисе».

Миллер же ко времени спора обладал куда большими достижениями и познаниями в русской истории. В 1728 году, вскоре после прибытия в Россию, Миллеру поручается издание «Санкт-Петербургских ведомостей», в то время главной газеты России. Ее издание было поручено Академии Наук, а уже И.Д. Шумахер перепоручил это дело Миллеру, наблюдавшему за типографией. В том же самом году Миллер предложил издавать приложение к газете «Месячные исторические, генеалогические и географические примечания в Ведомостях», которые выходили до 1742 года[9].

Кроме этого, с конца 1728 года Миллер наблюдает за выходом в свет «Комментариев Санкт-Петербургской Академии Наук» на латинском языке. В этом сборнике печатались статьи по русской истории и вышли статьи З.Ф. Байера. В 1728 году появился первый труд Миллера. Во Франкфурте-на-Майне вышло родословие графов Сапег на немецком языке.

За эти заслуги Миллер 27 июля 1730 года был произведен в профессоры Академии, а в 1731 году был избран членом Лондонского королевского общества.

После возвращения из-за границы Миллер в 1732 году начинает издание журнала «Sammlung Russische Geschichte», который вскоре стал главным источником сведений по русской истории для всей образованной Европы. В этом журнале впервые был издан отрывок из Несторовой летописи на немецком языке[10].

В 1734-1743 годах Миллер был в экспедиции по Сибири, и по возвращении из нее написал по заказу Президента Коммерц-коллегии князя Б.Г. Юсупова большой труд «Известие о торгах сибирских», ставший для Коммерц-коллегии справочником. В Сибири им были написаны работы: «Известия о путешествиях и торговле русских с Китаем», «История Нерчинска», «Известия о странах, при реке Амуре лежащих».

Этого вполне достаточно, чтобы опровергнуть мнение о том, что Ломоносов, де, лучше Миллера понимал в истории. Становится очевидным как раз противоположное, что Миллер, несомненно, превосходил Ломоносова в познаниях в области русской истории. Очевидно и другое, что Миллер к моменту спора уже имел исторические труды, а Ломоносов – нет.