Судный День
Судный День!

Нам нужен не суд Истории.
Уголовники должны сидеть в тюрьме!

В США инициирована официальная юридическая процедура подготовки материалов для подачи в Международный Суд иска по обвинению высшего политического и военного руководства Российской Федерации в геноциде во время военных действий в Чечне: Ельцина Бориса, Путина Владимира, Иванова Сергея, Патрушева Николая... И о признании Федеральной Службы Безопасности Российской Федерации преступной организацией.

В качестве юридической базы обвинения Общество бывших узников российских концентрационных (фильтрационных) лагерей в Чеченской республике Ичкерия под председательством известного чеченского правозащитника Вахи Банжаева предоставило 125 тысяч личных дел жителей Чечни, пропавших без вести и бывших узниками незаконных фильтрационных лагерей МВД и МО РФ. «Воскрешение» коменданта Банжаева
Показания Эмирхаджиева Урумбая, Веденский район, село Элистанжи:


Контрактники волокли за ноги коменданта Шелковского района, обвязав несколькими солдатскими брючными ремнями, по бетонным плитам. Лицо его было залито кровью, глаза были открыты и смотрели в одну точку.

Я долго вглядывался в его лицо, рассчитывая на то, что контрактники скажут, чтобы я закрыл глаза коменданту и отнес его в санчасть. Куда там? Они быстро сообразили, что я и группа выходящих, лишь неугодные свидетели их злодеяний.

Нас всех уложили лицом на землю и стали бить ногами по ребрам:

- Что уставились, суки, как овцы на волков? Я бы и вас всех перестрелял, как этого дудаевского душмана. Будете знать, как уважать старшего брата!

Тут вдруг раздался голос старшего из них, офицера:

- Почему труп еще здесь? В чем дело? Кто дал команду вывести заложников? Сколько отстойников?

- 24. Этот двадцать пятый.

- Почему труп до сих пор не убран?

- Да он отдельно лежал. Мы думали, что его тоже в конверт. Да он еще живой был.

- А сейчас он живой?

- Нет, командир. Мы ему помогли, дух выпустили.

Полковник подошел к телу коменданта и сел перед убитым на корточки:

- Кто-нибудь знает его? - обратился он к нам.

Все угрюмо молчали, никто не знал, что кроется за этим вопросом.

- Чего молчите? Он же с вами был. Кто он? Откуда? Как его фамилия?

Наконец я набрался смелости и ответил:

- Нас арестовали вместе, когда мы ехали в машине. Он был комендантом нашего района и попросил меня подвезти его до ближайшего села. Нас остановили на посту и привезли в Моздок...

- Хватит рассказывать басни, - воевал, не воевал, - какое имеет сейчас значение? Труп будет отправлен вместе с другими в Администрацию Надтеречного района. Как фамилия?

- Эмирхаджиев.

- На что мне твоя? Как фамилия коменданта?

- Банжаев Ваха Бааевич.

- Возьмите его вчетвером и отнесите в отстойник. Я у меня имеется на него досье. По просьбе Дудаева я приехал на обмен.

Из рассказа полковника мы поняли, что Банжаева, коменданта Шелковского района, должны были обменять на штабного офицера, который находился в плену у Масхадова.

Нас, 48 заложников, привезли на обмен в село Герзель, где и обменяли на военнопленных. Вскоре нас обступила большая толпа людей, и все озабоченно вопрошали: "А нашего не видели, не встречали?"

Брат с женой Банжаева терпеливо стояли в стороне, ожидая, пока я освобожусь от вопросов несчастных матерей, жен и остальных, которые наперебой показывали фотографии, и в глазах их теплилась надежда. О, Боже! Сколько же их осталось еще там, в аду, и, наверное, не вернутся никогда! Одному лишь Богу известно - живы ли они. По моим подсчетам в моздокском "фильтре" оставалось около 800 человек.

Я все думал, как мне сообщить о смерти нашего коменданта. И вот мучительный момент, которого я так боялся, настал.

- Ассалам Алейкум!" - поздоровался со мной старший брат Банжаева Вахи. Его напускное спокойствие садануло меня по сердцу, и на глаза навернулась невольная слеза. Но брат Банжаева обнял меня и предупредил:

- Здесь его жена, возьми себя в руки. Если он убит, она не должна знать. Скажи ей, что его обменяют в следующий раз.

Еле шевеля губами, я прошептал, что не скажу. Не смогу. Ведь его расстреляли в числе двадцати пяти. И я торопливо стал рассказывать ему, как его брата зверски пытали и избивали. Он почти не ходил. Во время «прогулок» его тащили на себе сокамерники. Неходячих русские добивали, а он был душой камеры, никогда не унывал сам и не позволял этого другим. В самые страшные минуты Ваха всегда подшучивал, даже насчет пыток. Так ребята из камеры оберегали его почти четыре месяца, и все же не уберегли. Его, в числе 25, из "фильтра" вывели ночью и расстреляли в «загоне».

Кроме брата Вахи я никому больше не рассказывал о тех ужасах, которые выпали на долю коменданта: как ему загоняли под ногти спицы, вырывали их, пытали электротоком, травили собаками, резали ухо.

Я никогда не смогу забыть, как он в беспамятстве, просил нас избавить его от этого кошмара.

Позже я узнал, что родственники Вахи Банжаева готовятся к похоронам, хотя тело коменданта так и не выдали. Знакомый полковник поведал, что тело Вахи захоронено на тюремном кладбище в централе "Белый Лебедь" в Пятигорске.

В тот день по дороге домой я вдруг услышал от знакомого обнадеживающую весть, что якобы Банжаев жив и находится в госпитале в Нальчике, и сообщил об этом депутат Госдумы России Сергей Ковалев. Я был просто ошеломлен, ведь мы его в отстойник понесли уже мертвым.

Воспоминания Айзы Банжаевой.

По прибытии в Нальчик, я сразу же услышала добрую весть, что мой муж пришел в сознание и сейчас уже спит. Я умоляла врачей, чтобы меня оставили рядом с мужем, - я столько пережила за эти четыре месяца, пока нашла его, и мне казалось, что если меня не пустят к нему, я снова его потеряю.

Врачи успокаивали:

- Ты ждала его четыре месяца, потерпи теперь один день, - его жизнь сейчас вне опасности.

Наконец под моим напором врачи сдались и пропустили меня к супругу. Ваха лежал в постели, едва дыша. Лежал совсем неподвижно. Лица было не распознать, голова вся в бинтах. Увидев его в таком состоянии, я упала без чувств.

В тот же день, по настоянию Сергея Ковалева уже под другим именем Ваха был доставлен в московский госпиталь имени Бурденко. Теперь за его жизнь боролись московские врачи. 18 дней, проведенные в барокамере, оперативное вмешательство профессора В.А. Нагина и других врачей дали положительный результат.

Воспоминания Вахи Банжаева:

В барокамере, я пребывал полупьяном состоянии. Ощущение не из приятных. Чувствуешь себя, как бы в невесомости, и вообще ничего не ощущаешь: ни рук, ни ног, ни головы, - абсолютное НИЧТО. Тело утыкано и обложено всяческой медицинской «снедью». Шланги, пронизали брюшную полость, трубка, введенная в нос, какие-то подсоединенные приборы, контролирующие работу сердца. Забинтованные голова, руки, живот в лейкопластырях.

Кто я, что я? И что со мной происходит? Полное безразличие к происходящему вокруг меня. Наверное, в таком состоянии пребывают новорожденные. Когда я открыл глаза и синий луч света скользнул по лицу, первое, что мне пришло в голову: «Неужели это возвращение к жизни?» Как все-таки прекрасно жить! В голове проносились обрывки из моей памяти.

Война.
Чечня.
Семья, братья, сестры.

Где они все? Что с ними? Даже их лица почти стерлись из памяти. Вот и лучи света вижу еле-еле. И почему не шевелятся руки и ноги? Понять бы, что все это значит. Вот кто-то подошел. Женщины. Что-то говорят. Но я их не слышу. Видимо я снова засыпаю.

Придя в сознание, увидел вокруг себя много белых халатов. Как я потом понял говорили они обо мне.

- Нами сделано все, что возможно. Жить будет, остальное время залечит. Паралич пройдет через год-два. Ходить будет.

Но я еще не допонимал, что речь идет именно обо мне, и спросил у халатов:

- Я совсем не понимаю вас?

- Чего здесь понимать, - отвечал один халат, - Вас вернули с того света. Мы сделали все возможное. Все остальное теперь зависит от вас. Диагностическое состояние у вас критическое: черепно-мозговая травма, нарушен покров мозговой оболочки. Будут сильные боли. Пока вас будем держать под местным наркозом в течение 7 суток, до тех пор, когда профессор Нагин не решит, что с вами делать.

Придя в сознание после операции, я понял, что все уже позади, но еще ничего не видел, лишь какой-то белый свет откуда-то из краешков глаз. Далеко-далеко слышалось:

- "Через три-четыре месяца все образуется, встанет на свое место, и уже обратившись ко мне, голос произнес:

- "Вас через неделю выпишут".

- Куда? К кому? Я ничего не помню. Я себя не знаю. Кто я?

- Память к вам вернется, не волнуйтесь.

- Где мои документы?

- У вас нет никаких документов, и кто вы, я не знаю. Для меня вы просто больной.

- А у кого я могу узнать, кто я?

- Пока не у кого!

- Что вы со мной сделали?

- Все, чтобы вы остались живы!

- У меня сильно болит голова.

- Да, она у вас будет еще долго болеть.

Неделя прошла быстро.

- "Дудаев" собирайтесь, вас повезут домой, в Грозный.

Я, почему-то знал, что я не Дудаев, но почему меня так называют, так и не понял.

- Вы по паспорту будете Дудаев. Имя, конечно, не Джохар. Знаете его?

Но я так и не вспомнил, кто такой Джохар, и не помнил, что меня с ним связывало. Где-то далеко в голове копошились мысли, что есть какая-то тайна, которая со временем мне откроется. Очень скоро! Но когда? И где? И что со мной вообще произошло? Все про меня почему-то говорили: - "В рубашке родился, долго жить будет!"

- Что все это значит? - интересовался я.

- Время, время нужно, друг, и все встанет на свои места, лишь бы война закончилась!

- Какая война? Почему я ничего не помню, что со мной?

- Домой приедешь, и все вспомнишь, ну не сразу, конечно. Постепенно...