На заре Чухрай отомкнул пристенок и взнуздал Макара.
Макар тоскливо косил глазом на красные шаровары станичника.
"Геть, геть, ишь, шельма", ласково приговаривал Чухрай,
блазая Макара нахрапником. Макар вздыхал, ему хотелось
выпить стакан доброй самогонки - ан нет, дорога лежала
за порогом - дальняя дорога, степь, широкая медленная
река, курганы да буераки - до самого Борисоглеба одно
и тож. "Эх, сторона моя родимая",- тосковал Макар -
"поговори мне еще, цаца",- сурово отрезал Чухрай,
подгоняя сбрую - "застоялся, хлопец, сей момент
поедем, эх, поедем",- приствистнул Чухрай,
предвкушая стремительную сумасшедшую скачку по
степи - с ветром в лицо, с неизбывной радостью
бытия в груди. Макар угрюмо зашнуровывал онучи.
"Кровожад ты, Чуха, изверг и мормон",- неожиданно
ожесточась, бросил он в лицо хозяину. "Ты чего,
мяфа",- искренне изумился Чухрай - "ишь чего,
мормон, сейчас на Черную Кузню сведу, попляшешь
тогда, умник". Макар смирился и приготовился к скачке.

И вот они поскакали - видите, как они стремительно
удаляются, удаляются в марево летнего полдня -
навсегда, навсегда, навсегда. У меня нет логически
обоснованных доказательств - но я знаю, я уверен -
апокалиптический всадник будет вечно скакать по
обезумевшей от ужаса земле - и его инфернальный
скакун будет грызть удила и тихо материться
сквозь зубы, страдая от вечного абстинентного
синдрома - лето любви пролдолжается.