Мэллори. Индоевропейский феномен
Дж. П. Мэллори. ИНДОЕВРОПЕЙСКИЙ ФЕНОМЕН: ЛИНГВИСТИКА И АРХЕОЛОГИЯ


Три четверти государств-членов Организации Объединенных Наций считают один из индоевропейских языков официальным языком своего государства. То, что индоевропейские языки теперь составляют подлинно глобальное семейство языков, в значительной степени является результатом колониальных завоеваний, предпринятых западноевропейскими странами в течение последних 500 лет, дополненных распространением русского языка в Азии. Например, носителей английского и испанского языков вне стран Европы, в которых эти языки возникли, больше в 7 раз, а португальского языка - в 16 раз больше, чем на родине языка. До этой относительно недавней экспансии границы индоевропейской семьи языков в Евразии были ограничены областью, мало отличающейся от территории, на которой они были распространены 2 тыс. лет назад - в железном веке.

Чтобы кратко описать распространение индоевропейских языков, воспользуемся схематической картой Евразии периода около 500 г. н.э. (карта 5). Кельтские языки, которые доминировали на большей части Западной и Центральной Европы в железном веке (около 700 г. до н.э.) в галыптатской и латенской археологических культурах, теперь в значительной степени ограничились Британскими островами. Приблизительно в это время гаэльский (гэльский) язык начал распространяться в Шотландии и на острове Мэн, в то время как бриттский язык в конечном счете эволюционировал в валлийский, корнский и, переместившись в Северную Францию, бретонский языки. К тому времени в результате римских завоеваний латинский язык распространился на большей части Римской империи, вследствие чего в течение нескольких веков там появятся самые ранние документы на романских языках - французском, испанском, португальском, сардинском, итальянском и румынском. Именно в первые века до н.э. латинский язык стал преобладать в Италии и вытеснять близкие ему италийские языки, такие как оскский, умбрский и другие исчезнувшие индоевропейские языки, например, венетский на северо-востоке и мессапский на юго-востоке полуострова. К северу от западной части Римской империи германские племена начали свой путь на юг. От этой германской группы возникли скандинавские языки - северная подгруппа германских языков, которые сегодня представлены исландским, фарерским, норвежским, шведским и датским языками; западные германские языки - английский, голландский, фламандский, фризский и немецкий; на востоке - готский язык, разновидность которого сохранялась в Крыму до XVI в. К востоку от германоговорящей Северной Европы жили балты, занимавшие одно время значительно большую территорию на северо-востоке Европы, чем охваченная их лингвистическим наследием - старопрусским (ныне исчезнувшим), литовским и латвийским языками, которые обрели письменность только в XVI в.

Около 500 г. н.э. развились славянские языки и распространились на соседние территории, сформировав в конечном счете западнославянскую группу (польский, чешский и словацкий языки), южнославянскую группу (словенский, сербскохорватский, македонский и болгарский языки) и восточнославянскую группу (русский, белорусский и украинский языки). Нашествия, совершаемые южными славянами, привели их через Балканы на территории ранее исчезнувших дакского, фракийского и иллирийского языков, преобладавших в этом регионе в период, когда кельты господствовали на западе. Единственный доживший до настоящего времени язык из группы палео-балканских языков, вероятно, албанский язык, являющийся возможным потомком иллирийского языка, получивший собственную письменность около 1500 г. н.э. Далее к югу распространен греческий язык, известный с XIII в. до н.э. по линейному письму В на табличках с о. Крит и из Греции микенского периода.

Языковой состав Анатолии колебался в течение периода, представленного письменными документами. Самые ранние тексты анатолийской группы языков (хеттского, лувийского и палайского) относят к концу бронзового века (около 2000-1000 гг. до н.э.). К железному веку в Анатолии были представлены только языки, получившие незначительное распространение, например лицийский, которые в дальнейшем полностью исчезли. Фригийский язык появился в центре Анатолии, возможно, в связи с приходом сюда народа откуда-то с дальнего запада, около 800 г. до н.э., но к 500 г. н.э. он также начал исчезать. На востоке жили носители армянского языка - отдельной ветви индоевропейской семьи языков, которые переселились в существовавшее ранее неиндоевропейское царство Урарту и уцелели до наших дней на Южном Кавказе и в Восточной Турции. Свидетельства присутствия ираноговорящих племен относят к 1000 г. до н.э.; присутствие это ни в коем случае не было ограничено территорией современного Ирана, поскольку многие кочевники евразийских степей железного века, по-видимому, также говорили на иранских языках. Хотя они вторглись в Европу и прошли дальше, до наших дней не сохранилось никаких свидетельств о языках древних скифов, сарматов и аланов, за исключением осетинского языка, сохраненного теми аланами, которые осели на Кавказе. Существовали также поселения в Центральной Азии (Согд) и вблизи западных границ Китая (Сака), жители которых говорили на иранских языках. На юге распространились индоарийские языки, лингвистически настолько сходные с иранскими, что можно реконструировать более ранний период, когда существовал общий индоиранский язык К 500 г. н.э. индоарийский литературный и литургический язык санскрит уже уступил место народным формам языка - пракритам - среднеиндийским языкам и диалектам, легшим через несколько стадий развития в основу новоиндийских языков - языков Бангладеш, Индии, Непала, Пакистана и Шри-Ланки, таких как хинди, урду, панджаби, маратхи и гуждарати. К северу, в бассейне р. Тарим, на границах Китайской империи поселились другие носители индоевропейских языков, которые до своего исчезновения к X в. осуществили переводы буддийских религиозных текстов на тохарские языки - «тохарский А» («восточнотохарский», или турфанский) и «тохарский В» («западнотохарский», или кушанский).

Самые ранние найденные письменные документы свидетельствуют, что границы распространения носителей индоевропейских языков не всегда проходили там, где мы их установили, отнеся к железному веку или позднее. Перемещаясь вновь с запада на восток мы находим испанские тексты, написанные на еще более древних неиндоевропейских языках, названных тартесским и иберийским, хотя и современные баски, возможно, занимали свои территории в Северной Иберии и Южной Франции еще до прибытия индоевропейцев. В Центральной Италии обнаруживаются остатки этрусского языка, который большинством ученых, хотя и не всеми, считается неиндоевропейским языком. Наличие следов других предположительно неиндоевропейских языков приписывалось также иным частям Италии. Самые ранние документы хеттов свидетельствуют, что они основали свое государство на территории народа, язык которого - хаттский (протохеттский) не являлся индоевропейским; этот язык заменил индоевропейский хеттский язык. Лувийский и армянский языки были вытеснены на территории Восточной Анатолии, которые в противном случае были бы заняты народами, говорившими на хурритско-урартском языке, в то время как ответвление индоарийского языка, по-видимому, в течение короткого периода времени применялся в государстве Митанни (на севере Сирии), языком которого был хурритский. Распространение иранского языка на юг достигло территории древнего государства Элам, которое также оставило собственные неиндоевропейские документы. Наконец, распространение ин-доарийских языков в Индии происходило, очевидно, за счет вытеснения дравидийских языков, которые по-прежнему преобладают на южной части этого субконтинента. Такие данные свидетельствует о том, что распространение индоевропейских языков в железном веке было результатом более раннего распространения языков, начинавшегося где-то за пределами этой южной границы (Mallory, 1989). Вопрос о том, когда и откуда происходило древнее языковое распространение, сводится к вопросу о поиске прародины индоевропейцев и индоевропейских языков.


ПРОБЛЕМА ЯЗЫКОВОЙ ПРАРОДИНЫ

Более 150 лет ученые заняты поиском прародины индоевропейцев и следов их переселения через Евразию к историческим местонахождениям (Mallory, 1973). Стоило ученым прийти к достаточно согласованной точке зрения, как возникали новые диаметрально противоположные теории, бросавшие вызов прежним, хотя редко перечеркивавшие предьщущие «решения» проблемы. Прародину индоевропейцев находили повсюду на территории между Атлантическим и Тихим океанами и даже на Северном и Южном полюсах! Во временном отношении протоиндо-европейцев относят к периоду примерно между эпохой неандертальцев (около 80 тыс. лет назад) и примерно 1600 гг. до н.э. В настоящее время большинство ученых спорит о том, находится ли их прародина на территории региона Анатолии - Армении или в одном из множества предполагаемых европейских регионов. Как ни парадоксально, наших знаний об индоевропейцах, по-видимому, достаточно лишь для отрицания любого простого решения этой проблемы.

Рассматривая проблему прародины, следует подчеркнуть значение нескольких основных факторов. Во-первых, поскольку не существует никаких прямых свидетельств о языке протоиндоевропейцев, всякие споры о времени и месте должны в определенной степени иметь форму предположения. Во-вторых, проблема прародины - это, по существу, доисторический лингвистический вопрос, и, хотя археологические данные должны играть важную роль, они бессильны помочь нам, до тех пор пока сами лингвистические свидетельства не будут переведены в форму, которую археолог мог видеть при раскопках. В-третьих, хотя для языка, реконструированного с помощью лингвистических методов, требуется наличие его носителей - реальных протоиндоевропейцев, это не обязательно означает, что все элементы проведенной реконструкции должны быть приурочены к определенному месту и времени. Лингвисты, реконструирующие романские языки, могут, например, устанавливать формы, которые в действительности существовали обособленно несколько сотен лет, но данная проблема значительно усложняется при реконструкции языка протоиндоевропейцев. Этот протоязык целесообразнее представлять как искусственный срез континуума вне времени и пространства, и нельзя точно определить ни одну из этих границ. В-четвертых, и свидетельства наблюдаемого лингвистического поведения, и самые древние лингвистические документы Евразии показывают, что протоиндоевропейцы населяли более ограниченную территорию, чем та, которая была занята около 500 г. н.э. Язык всегда находится в состоянии изменения, и чем больше его территория, тем меньше вероятность того, что язык разных сообществ будет претерпевать одинаковые изменения фонетики, грамматики и словаря. Следует учитывать, что по крайней мере со времени появления оседлых поселений Евразия была занята носителями многих языков, принадлежащих разным языковым семьям и что даже в отношении носителей общего родового языка следует ожидать, что через какое-то время после их разделения языки начинают изменяться. Поиск протоиндоевропейцев является поиском местоположения языка непосредственно перед их разделением.


КОГДА ГОВОРИЛИ НА ПРОТОИНДОЕВРОПЕЙСКОМ ЯЗЫКЕ?

Самые древние исторические записи на индоевропейских языках, будь то глиняные таблички в Анатолии и Греции или считающиеся более ранними устные тексты, такие, как затем записанные в «Ригведе» в Индии или в «Авесте» в Иране, относятся к периоду бронзового века, и ни один из них не датируется ранее 1900 г. до н.э. Мы уже имеем явно анатолийские названия в документах на аккадском языке, относящихся к 1900 г. до н.э., а различия между греческим языком конца бронзового века и самыми ранними документами, написанными на индоиранских языках, могут показаться достаточно большими уже с 1300 г. до н.э.; это означает, что они, по-видимому, уже заметно разошлись к 2000 г. до н.э. (Zimmer, 1988). Следовательно, появление языка протоиндоевропейцев должно быть ограничено периодом до 2000 г. до н.э. С другой стороны, мы должны помнить, что нет никаких доказательств, касающихся состояния языков остальной части мира, в которой говорили в это время на индоевропейских языках. Например, о большей части территории европейской зоны умеренного климата нет письменных документов до намного более позднего времени после того, как прошел процесс дифференциации; невозможно также узнать, подверглись ли индоевропейские языки, на которых, возможно, гам говорили, таким же звуковым или грамматическим изменениям, по которым мы различаем италийские, кельтские, германские, балтийские и славянские языки. Мы видим, например, что различные индоевропейские группы, такие, как италийская и кельтская, или германская, балтийская и славянская, часто имеют общие слова или грамматические особенности, но не с любым языком другой индоевропейской группы. Чрезвычайно неопределенная «позднеиндо-европейская» стадия языка, как считается, усвоила некоторые общие лингвистические особенности, которые не могут быть отнесены к свойствам протоиндоевропейского языка, потому что они ограничиваются несколькими географически смежными языками, которые в остальном, однако, неотличимы аг реконструкций протоиндоевропейского языка. Поэтому мы должны сознавать, что «историческое событие» разделения индоевропейских языков не обязательно совпадает с упадком реконструированного протоязыка, который является абстракцией, не связанной ни с какими точными датами.

У нас не хватает прямых свидетельств о возрасте протоиндоевропейского языка, но существуют другие - косвенные, хотя и менее убедительные подходы к проблеме. Один из них состоит в лексико-культурной реконструкции или лингвистической палеонтологии, посредством которых культурное содержание восстановленного языка может указывать на завершающий период его существования. Поскольку существуют процедурные проблемы таких реконструкций, например выделение заимствованных слов из унаследованных слов языка, лингвисты все же способны обозначить общую схему протоиндоевропейской культуры.

Реконструированный протоиндоевропейский словарь показывает, что носители протоязыка имели оседлую смешанную земледельческую систему хозяйствования. Можно реконструировать слова, обозначавшие крупный рогатый скот, овцу, козу, свинью и, конечно, собаку. Сельское хозяйство характеризуется раздельным словарем для обозначения зерна, плуга, ярма и серпа. Число архитектурных терминов ограничено, но они указывают на наличие постоянного жилища, включая слова для «дома», «двери», «дверного косяка», «столба» и «плетня», к которым мог добавляться термин, обозначавший некоторый тип укрепленного поселения. Что касается технологии, то присутствовали термины, обозначавшие гончарные изделия и некий основной металл, возможно, медь или бронзу. Все эти слова свидетельствуют о том, что мы имеем дело по крайней мере с неолитическим обществом, которое должно датироваться периодом не раньше VII тысячелетия до н.э. независимо от того, в каком месте Евразии оно находилось.

Пока можно поместить протоиндоевропейский язык где-то между 7000 и 2000 тт. до н.э., и любая дальнейшая попытка уточнить эту дату означает риск пожертвовать надежностью вывода ради его точности. Представление о «революции вторичной продукции» в Европе, например, предполагает, что плуг, колесные повозки, молочные продукты и шерсть не выходили за пределы Западной или Центральной Азии до конца неолита, т.е. до 4000 г. до н.э. или позднее (Sherratt, 1983). Но свидетельства всех этих перемен обычно не выдерживают проверки временем или являются косвенными, и следовательно, датировка их первого появления в археологических материалах не очень точна. Тем не менее многие из этих хозяйственных факторов сначала относили к 4000-2500 гг. до н.э. на большей части территории Евразии. Кроме того, плоды таких поисков могут быть приписаны протоиндоевропейскому словарю. Существовали слова, обозначавшие шерсть, колесо, некоторые другие части повозки и плуг. Слово «серебро», возможно, также входило в протоиндоевропейский словарь, и оно начинает появляться в Евразии в IV тысячелетии до н.э. Следствием является то, что лексические единицы, приписанные протоиндоевропейскому языку, должны были содержать, по-видимому, термины, которые кажутся менее сочетающимися с тем, что мы знаем о раннем неолите, чем о более позднем периоде; поэтому на основании археологических данных утвердилось mi юние о том, что первоначальное распространение индоевропейского языка и проявление разнообразия его групп, вероятно, осуществились не ранее периода, ограниченного V и III тысячелетиями до н.э.

Одни лишь лингвистические данные не являются методом точного датирования протоиндоевропейского языка. Технически возможно лишь датирование конечного существования какого-либо материнского языка и появления его дочерних языков. Лингвисты, исследующие индоевропейские языки и спорящие о степени их дивергенции, видимой между самыми древними исторически подтвержденными языками, предположили, что их разделение заняло порядка 2 тыс. лет (см., например, Coivgill & Mayrhofer, 1986). Это в общем относит протоязык ко времени между V и II тысячелетием до н.э., когда, как уверенно полагают, появились отдельные индоевропейские языки.

Глоттохронологию, область сравнительно-исторического языкознания, занимающуюся, в частности, определением дивергенции между родственными языками на основе утраты «основного» словаря, многие ученые считают теоретически сомнительной и, по крайней мере в случае индоевропейских языков, почти не дающей возможности провести соответствующие процедуры с необходимой точностью. Получаемые с ее помощью даты также находятся в пределах между V и III тысячелетиями (Tischler, l973;Ehret, 1988), хотя многие могли бы возразить, что применение такой сомнительной методики не может служить дополнительным подтверждением этих дат.

Общее мнение о датировании протоиндоевропейского языка состоит в том, что на нем говорили в некоторый период времени примерно до 2000 г. до н.э., и есть некоторые свидетельства того, что этот протоязык начал распространяться и разделяться не ранее 5000 г. до н.э. Но необходимо подчеркнуть, что многие лингвисты и археологи убеждены, что этот процесс начался с первоначальным распространением сельского хозяйства из Юго-Западной Азии около 7000 г. до н.э.


ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ПОДХОДЫ К ПРОБЛЕМЕ ПРАРОДИНЫ

Хотя индоевропейская семья языков и протоиндоевропейский язык являются лингвистическими понятиями, одна лингвистика, по-видимому, неспособна определить расположение прародины, и многие языковеды, действительно, считают такой подход бесплодным, находящимся вне компетенции их науки. Существует, однако, ряд процедур, которые лингвисты используют для определения местоположения протоиндоевропейского языка и которые широко применяются в исследованиях других языковых семейств.

Как и в случае с отдельными языками, семейства языков могут также иметь внешние связи с другими языковыми семействами. Вообще говоря, связи могут быть двух типов: контакты между двумя семействами и генетические отношения, при которых два или более языковых семейств, как полагают, происходят от общего предка. Некоторые возражают, что если удастся показать связь протоиндоевропейского языка с другими языковыми семействами, то это должно помочь в определении его географического положения. Предполагалось наличие лингвистических связей между протоиндоевропейским языком, с одной стороны, и семитскими языками Западной Азии, картвельской языковой группой Южного Кавказа, языками Северного Кавказа, крупным уральским объединением языков североевропейской лесной зоны и другими, даже более удаленными группами алтайских (тюркских и монгольских) языков Азии и дравидийских языков Южной Индии - с другой. На основе таких предполагаемых связей протоиндоевропейские языки располагают вблизи от мест бытования одного или нескольких других языковых семейств. Например, на основе связи с уральскими и северокавказскими языками предполагают, что протоиндоевропейские языки применялись к северу от Черного и Каспийского морей, в то время как контакты с картвельской и семитской группами служат основой для предположения о расположении их прародины на юго-западе Азии, обычно в Анатолии. Некоторые предполагают, что все эти языки произошли от одного, возможно, палеолитического языка, называемого иногда ностратическим (от латинского noster - наш. - Прим.ред.), а затем, согласно недавнему предположению К. Ренфрю, распространились из Юго-Западной Азии вместе с распространением сельского хозяйства (Renfrew, 1991).

Проблемы использования внешних контактов для определения местоположения предков индоевропейцев являются достаточно серьезными. Во-первых, сравнения, свидетельствующие в пользу представлений о внешних лингвистических связях между семействами языков, отличаются по своему качеству от представлений о протоязы-ке отдельного семейства, и обычно трудно найти какое-либо положение, которое не опровергалось бы другим лингвистом. Например, ученые выступают как за (Гамкре-лидзе, Иванов, 1984), так и против (Diakonoff, 1985; Harris, 1990) наличия связей протоиндоевропейского языка с семитским и картвельским семействами. Когда мнения немногочисленных лингвистов, занятых анализом связей между семействами языков, так расходятся даже после столетия исследований и обсуждений, то другим специалистам трудно составить определенное мнение в отношении предложенных объяснений. Во-вторых, позиционирование прародины относительно другого языкового семейства предполагает, что его носители имеют надежную привязку в виде документов доисторического периода. В-третьих, не столь очевидно, что природа отношений между семействами языков может быть правильно идентифицирована и датирована так, чтобы можно было определить различие между глубокими генетическими отношениями среди различных языковых семейств и более поздними контактами. В-четвертых, любое гипотетическое сходство основано, по существу, на предположении о том, что объектами сравнения являются смежные языки, а не другие неопределенные языки. Складывается впечатление, что проблема предполагаемого соответствия между протоиндоевропейским и другими семействами языков столь же спорна, как и проблема его прародины, и, возможно, обе они не имеют решения.

Другой подход состоит в предположении о том, что связи внутри семейства индоевропейских языков могут дать ключ к выявлению исходного местоположения источника языка. На это часто возражают, что именно в месте наибольшего различия между индоевропейскими языками можно найти центр их первоначального распространения. Этот принцип «центра тяжести» предполагает, что там, где отдельная лингвистическая группа оказывается широко рассеянной, мы можем считать, что ее распространение произошло сравнительно недавно, в то время как значительное лингвистическое расхождение родственных языков свидетельствует о большей длительности и степени такой дивергенции. Следовательно, весьма широкое распределение индоиранских языков на территории Азии следует интерпретировать как свидетельство относительно недавнего их распространения, и, по-видимому, то же можно сказать о распространении кельтских языков в железном веке в Западной и Центральной Европе. Гораздо большее лингвистическое разнообразие обнаруживается при приближении к территориям, расположенным приблизительно между 20 и 40 град, восточной долготы (рис. 25).

Следуя этому принципу, легче объяснить древнейшее исторически документированное распространение индоевропейских языков от центра, который лежал где-то между линией от современной Польши до Албании на западе и от Днепра до Центральной или Восточной Турции на востоке. Эти границы не слишком точны, так как многое зависит от того, к какому периоду относятся оценки количества разных языков. Если данный пример отнести к периоду около 1000 г. до н.э., то центр тяжести сместится к востоку, так как греческий будет единственным представителем европейских языков, поскольку мы совершенно не осведомлены о расположении языков в остальной части Европы. Кроме того, этот подход, очевидно, предполагает, что языки удаляются друг от друга исключительно из-за увеличения расстояния или со временем, и игнорирует другие факторы, как, например, контакты с носителями иных языков, которые также могли влиять на расширение языкового разнообразия. Тем не менее территория, обозначенная исходя из принципа центра тяжести, в значительной степени включает все основные современные теории происхождения индоевропейских языков, и кажется маловероятным предположение о том, что их прародина находилась далеко от европейской или азиатской зон распространения этого языкового семейства.

Если внутреннее распределение индоевропейских языков не позволяет нам выбрать одну из модных сегодня, но противоречивых теорий, оно все же имеет очень важное значение, связанное с их местоположением и распространением. Любое решение проблемы прародины должно объяснять диалектальные отношения между различными индоевропейскими подгруппами. Например, мы знаем, что сходство между индоарийской и иранской подгруппами настолько велико, что можно реконструировать протоиндоиранскую стадию, находящуюся между протоиндоевропейским семейством и этими двумя подгруппами. Любое решение проблемы прародины, которое помещает непосредственных предков индоарийских языков далеко от предков иранских языков, будет лингвистически маловероятным. Германская, балтийская и славянская языковые группы имеют некоторые общие грамматические особенности и лексические элементы, которые находят не везде; однако в этом случае такие элементы общности можно объяснить тем, что предки этих языков были географически смежными с конца индоевропейского периода. Точно также кельтская и италийская группы имеют множество общих особенностей, но они тоже могли являться главными представителями, вероятно, географически смежных западноевропейских языков. Диалектальные связи приобретают большее значение, если они обнаруживаются не между географическими соседями. Например, существуют, по-видимому, более тесные связи между греческим и армянским языкам (от которых отделились анатолийский и фригийский языки), а также между этими двумя подгруппами и индоиранской подгруппой, чем между указанными подгруппами и любым другим индоевропейским языком (рис. 25), и любое решение проблемы прародины должно так или иначе объяснять эти связи.

Двумя наиболее противоречивыми звеньями в подобных исследованиях являются тохарская и анатолийская подгруппы. Тохарские языки представляются гораздо теснее связанными со своими западными родственниками (Adams, 1984), чем их индоиранские соседи, и поэтому их расположение на восточной окраине индоевропейских языков очень трудно объяснить. Существует два возможных и одновременно противоположных решения. Первое предполагает, что сходство между тохарскими и европейскими языками лучше объясняется миграцией на далекие расстояния из Восточной Европы или Анатолии в направлении Китая. Согласно второму, сходство между тохарскими и европейскими языками основывается не на общих новшествах, а скорее на сохранении архаичных особенностей индоевропейского языка (рис. 25), которые были заменены «центральными» или «южными», т.е. греко-армяно-индоиранскими диалектами (Crossland, 1971). Поэтому тохарские языки, вероятно, всегда находились на периферии индоевропейской территории. В любом случае решение проблемы прародины должно объяснить, как тохарские языки достигли своих исторических мест, имея так мало общего с их индоиранскими соседями.

Существуют проблемы в выявлении отношений анатолийской подгруппы с другими индоевропейскими группами. Она является не только самой ранней из известных индоевропейских групп, но еще и крайне архаична по структуре, в ней отсутствуют некоторые особенности, обнаруженные во всех других индоевропейских языках. Архаичные особенности анатолийского языка объясняют двумя опять-таки совершенно противоположными способами. В первом случае предполагается очень раннее отделение протоанатолийской подгруппы от других индоевропейских групп; при этом считается, что она была не столько потомком протоиндоевропейского языка, сколько его «сестрой», и оба они происходили от протоиндохеттского языка. Во втором случае предполагается, что различия между анатолийским и другими индоевропейскими языками наилучшим образом объясняются внешними влияниями, т.е. тем, что индоевропейский язык, проникший в Центральную Анатолию, подвергся очень сильному влиянию со стороны местных языков и потерял множество своих индоевропейских особенностей вследствие «упрощения». Оба объяснения требуют отделения анатолийского языка от индоевропейского континуума до 2000 г. до н.э.

Мнение о том, что контакты между индоевропейцами и неиндоевропейцами могли ускорить формирование языкового разнообразия, высказывалось не только в отношении анатолийских, но и других индоевропейских языков для определения более ранних границ протоязыка. При этом предполагается, что центр, из которого происходило распространение индоевропейских языков, должен располагаться там, где обнаруживается наименьшее отклонение от реконструированного протоязыка, поскольку это должно показывать, какая индоевропейская группа изменилась меньше, т.е. подверглась наименьшему влиянию иноземных языков. Наоборот, чем больше отклонение языка от реконструированного протоязыка, тем больше вероятность, что общество его носителей удалилось от места своего возникновения и заимствовало неиндоевропейские элементы. Как и все другие лингвистические принципы, этот также имеет теоретические и методологические недостатки. В теории он связывает изменение языка с влиянием коренных языков, которое чрезвычайно трудно реконструировать. Например, на староанглийском языке говорило население, которое смешалось с более древними носителями кельтских языков - племенами бриттов, и все же влияние древнего языка бриттов на английский представляется незначительным. Определить степень изменений также весьма затруднительно, так как никто никогда объективно не оценивал каждый индоевропейский язык в сравнении с реконструированным протоязыком и не определял, какие его особенности наиболее важны. Нет сомнений в том, что такие языки, как литовский, остаются очень консервативными, сохраняя многие более ранние индоевропейские черты, однако это вряд ли означает, что индоевропейской прародиной был балтийский регион. Действительно, недавнее исследование всей области влияний коренных языков на индоевропейские языки (см., например, Polome, 1986; Markey, 1989; Huld, 1990; Натр, 1990) показывает, что не существует индоевропейских языков, в которых не проявлялись бы свойства других (неиндоевропейских) языков.

Концепция индоевропейского языка является по существу лингвистической, однако очевидно, что применения только лингвистических подходов недостаточно для определения местоположения доисторических протоиндоевропейских языков. Это не означает отрицания множества проверенных методов, рассмотренных выше, а только то, что ни один из аргументов не дает возможности выбрать тот или иной вариант расположения языковой прародины. Для решения этой проблемы необходимо перевести лингвистическую концепцию в область явлений, которые могут быть проверены археологическими методами.