Книги для читателей's Journal
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are the 2 most recent journal entries recorded in Книги для читателей's LiveJournal:

    Sunday, December 2nd, 2018
    6:30 pm
    [veniamin]
    Яркий талант Зозуля, зная какими падлами вы станете, написал бы совсем иначе.
    Яркий талант Зозуля, зная какими падлами вы станете,
    написал бы совсем иначе.


    Мыслящий участник ЖЖ tdm11 сказал мне в комменте к моей публикации Зозули от 29 нояб. 2018 г.(Моя Москва. Тверская улица глазами одного человека.),
    что после "Моей Москвы..." он продвинулся в Зозулином творчестве дальше и прочёл "Рассказ об Аке и человечестве". Вот я и подумал о вас. Я подумал, что вы все настолько враги либеральной мысли
    и талантливого творчества (для Фридман творчество это социальная фантастика и её собственные рифмованные строчки. Или нерифмованные), что нихуя не поймёте и уж конечно не прочувствуете.
    И кроме хуёв и жидов ничего в комменты к публикации "Рассказа об Аке..." не напхаете. Вот теперь, чтобы в сотый раз подтвердить насколько Тифаретник есть дебильное сборище невежественных
    Кремлёвских и украинских стукачей и провокаторов я решил поместить "Рассказ об Аке и человечестве".
    Специально для этого я полностью открываю комменты в это моё сообщество по имени "Книги для читателей".
    Развлекайтесь. Заходите после чтения ещё разок-другой для знакомства с комментами. Должно быть колоритно. ХА-ХА-ХА!
    ==========================================
    Эта страшненькая штуковина 1919-го года, конечно же напоминает по ощущениям "МЫ" Замятина и совершенно жуткий "Котлован" Платонова.
    Но Платонов написал заметно позже, а Замятин хоть и написал всего лишь на год позже Зозули, но был опубликован в очень усечённом виде аж в 1927, а полностью, только в так
    называемую "ОТТЕПЕЛЬ". А вот Зозуля поместил этот выстрел прямо в десятку психики читателя своего времени just in time! Мой РУнетный опыт говорит, что мудаки и
    красавицы-мудачки, — обожающие попиздеть об английском, но в основном по-русски, — обычно вообще не понимают разницу между in time и on time. АГА. ХА-ХА-ХА!!!
    Зозуля сегодня всё ещё охуенно современный. Это не тот случай, когда мудаки, которые кушают белый хлеб с чёрной икрой за счёт тех, кто пишут, объявляют кого-то современным.
    Если вы способны читать, — чтобы замечать, узнавать и чувствовать, — то вы прочтёте и сами поразитесь современности творчества Зозули.
    Редкий и уникальный талант в сочетании с высоким художественным уровнем абстрактного воображения. Вот для Люли жопы Фридман это не талант. Всё чего она не воспринимает и не понимает
    не есть талант. А не понимает она нихуя, кроме примитива соцфантастики и какой-нибудь фантастической мистики. Ну да! Мистики. Она в девяностых попам руку цаловала. Как раз перед этим
    у священника случился зуд в его священном афедроне. Бывает, не так ли? А потом дал Люле поцаловать эту руку. Нормалёк, не так ли?

    Знаете ли вы, ментальные недоноски, что энциклопедия "Британника" и серьёзная английская критика вовсе не считают "1984" by George Orwell его лучшей работой. АГА. Его лучшее — художественное —
    написано о его жизни и службе в Азии. Только неспособные к самостоятельному мышлению и анализу, вполне советские мудозвоны, типа уже выпавшего в осадок пиздуна Шендеровича или кремлёвских
    провокаторов, профессоров Каледина с Вербицким, — вместе с огромной массой других пиздунов-снобов, — могут ссылаться на совсем чуждую по ощущениям и духу книгу, для объяснения нашего
    (НАШЕГО!!! ебёна Матрёна!) гнусного советского опыта — и нашего блядского образа — жизни. Прочтите Зозулю. Может в вас появится что-нибудь человеческое.
    В конце концов это рассказ о человечестве, не так ли?

    ===========================================
    Зозуля Ефим Давидович (рамка).jpg
    Зозуля Ефим Давидович(1891 — 1941)
    Ефим Зозуля в возрасте пятьдесят лет пошёл добровольцем на фронт. АГА. Добровольцем в пятьдесят лет.
    Можете себе теперь представить в какой вонючей жопе в это же время отсиживался "умный" папахен вашего
    благородного ПСЯ КРЕВ фон Домашевского. Представили? Смотрите не рыганите.
    Зозуля был несколько раз ранен и в конце 1941-го года умер в госпитале от открывшейся гангрены и других ран.


    Рассказ об Аке и человечестве


    1. БЫЛИ РАСКЛЕЕНЫ ПЛАКАТЫ


    Дома и улицы имели обыкновенный вид. И небо с вековым своим однообразием буднично голубело над ними. И серые маски камней на мостовых были, как всегда, непроницаемы и равнодушны, когда очумелые люди, с лиц которых стекали слезы в ведерки с клейстером, расклеивали эти плакаты.

    Их текст был прост, беспощаден и неотвратим.

    Вот он:

    «Всем без исключения.

    Проверка прав на жизнь жителей города производится порайонно, специальными комиссиями в составе трех членов Коллегии Высшей Решимости. Медицинское и духовное исследования происходят там же. Жители, признанные не нужными для жизни, — обязуются уйти из нее в течение двадцати четырех часов. В течение этого срока разрешается аппелировать. Аппеляции в письменной форме передаются Президиуму Коллегии Высшей Решимости. Ответ следует не позже, чем через три часа. Над ненужными людьми, не могущими по слабости воли или вследствие любви к жизни уйти из нее, приговор Коллегии Высшей Решимости приводят в исполнение их друзья, соседи или специальные вооруженные отряды.

    Примечания. 1. Жители города обязаны с полной покорностью подчиняться действиям и постановлениям членов Коллегии Высшей Решимости. На все вопросы должны даваться совершенно правдивые ответы. О каждом ненужном человеке составляется протокол-характеристика.

    2. Настоящее постановление будет проведено с неуклонной твердостью. Человеческий хлам, мешающий переустройству жизни на началах справедливости и счастья, должен быть безжалостно уничтожен. Настоящее постановление касается всех без исключения граждан — мужчин, женщин, богатых и бедных.

    3. Выезд из города кому бы то ни было на все время работ по проверке права на жизнь безусловно воспрещается.» </span></span>


    2. ПЕРВЫЕ ВОЛНЫ ТРЕВОГИ


    — Вы читали?

    — Вы читали?!

    — Вы читали?!

    — Вы читали?! Вы читали?!!

    — Вы видели?! Слышали?!

    — Читали???!!!

    Во многих частях города стали собираться толпы. Городское движение тормозилось и ослабевало. Прохожие от внезапной слабости прислонялись к стенам домов. Многие плакали. Были обмороки. К вечеру количество их достигло огромной цифры.

    — Вы читали?!

    — Какой ужас! Это неслыханно и страшно.

    — Но ведь мы же сами выбрали Коллегию Высшей Решимости. Мы сами дали ей высшие полномочия.

    — Да. Это верно.

    — Мы сами виноваты в чудовищной оплошности!

    — Да. Это верно. Мы сами виноваты. Но ведь мы хотели создать лучшую жизнь. Кто же знал, что Коллегия так просто и страшно подойдет к этому вопросу!

    — Но какие имена вошли в состав Коллегии! Ах, какие имена!

    — Откуда вы знаете? Разве уже опубликован список всех членов Коллегии?

    — Мне сообщил один знакомый. Председателем выбран Ак!

    — О! Что вы говорите! Ак? О, какое счастье!

    — Да. Да. Это факт.

    — Какое счастье! Ведь это светлая личность!

    — О, конечно! Мы можем не беспокоиться — уйдет из жизни только действительно человеческий хлам. Несправедливостям не будет места.

    — Скажите, пожалуйста, дорогой гражданин, как вы думаете — я буду оставлен в живых? Я — очень хороший человек. Знаете, однажды во время крушения корабля двадцать пассажиров спасались на лодке. Но лодка не выдержала чрезмерного груза, и гибель грозила всем. Для спасения пятнадцати — пятерым пришлось броситься в море. Я был в числе этих пяти. Я бросился добровольно. Не смотрите на меня недоверчиво. Теперь я стар и слаб. Но тогда я был молод и смел. Разве вы не слыхали об этом случае? О нем писали все газеты. Четверо моих товарищей погибло. Меня же спасла случайность. Как вы думаете, меня оставят в живых?

    — А меня, гражданин? А меня? Я роздал бедным все свое имущество и капиталы. Это было давно. У меня есть документы.

    — Не знаю, право. Все зависит от точки зрения и целей Коллегии Высшей Решимости.

    — Позвольте вам сообщить, уважаемые граждане, что примитивная полезность ближним еще не оправдывает существования человека на земле. Этак — всякая тупая нянька имеет право на существование. Это — старо. Как вы отстали!

    — А в чем же ценность человека?

    — В чем же ценность человека?

    — Не знаю.

    — Ах, вы не знаете! Зачем же вы лезете с объяснениями, если вы не знаете!

    — Простите. Я объясняю, как умею.

    — Граждане! Граждане! Смотрите! Смотрите! Люди бегут! Какое смятение! Какая паника!

    — О, сердце мое, сердце мое… А-а-а!.. Спасайтесь! Спасайтесь!

    — Стойте! Остановитесь!

    — Не увеличивайте паники!!

    — Стойте!


    3. БЕЖАЛИ


    Бежали по улицам толпы. Бежали краснощекие молодые мужчины с беспредельным ужасом на лицах. Скромные служащие контор и учреждений. Женихи в чистых манжетах. Хоровые певцы из любительских союзов. Франты. Рассказчики анекдотов. Биллиардисты. Вечерние посетители кинематографов. Карьеристы, пакостники, жулики с белыми лбами и курчавыми волосами. Потные добряки-развратники. Лихие пьяницы. Весельчаки, хулиганы, красавцы, мечтатели, любовники, велосипедисты. Широкоплечие спорщики от нечего делать, говоруны, обманщики, длинноволосые лицемеры, грустящие ничтожества с черными печальными глазами, за печалью которых лежала прикрытая молодостью холодная пустота. Молодые скряги с полными улыбающимися губами, беспричинные авантюристы, пенкосниматели, скандалисты, добрые неудачники, умные злодеи.

    Бежали толстые женщины, многоедящие, ленивые. Худые злюки, требовательные и надоедливые, скучающие, самки, жены дураков и умниц, сплетницы, изменницы, завистливые и жадные, сейчас одинаково обезображенные страхом. Гордые дуры, добрые ничтожества, от скуки красящие волосы, равнодушные развратницы, одинокие, беспомощные, наглые, просящие, умоляющие, потерявшие от ужаса всеприкрывающее изящество форм.

    Бежали корявые старики, толстяки, низкорослые, высокие, красивые и уродливые.

    Управляющие домами, ломбардные оценщики, железоторговцы, плотники, мастера, тюремщики, бакалейщики, любезные содержатели публичных домов, седоволосые осанистые лакеи, почтенные отцы семейств, округляющиеся от обманов и подлости, маститые шулера и тучные мерзавцы.

    Бежали густой, стремительной, твердой и жесткой массой. Пуды тряпья окутывали их тела и конечности. Горячий пар бил изо ртов. Брань и вопли оглашали притаившееся равнодушие брошенных зданий.

    Многие бежали с имуществом. Тащили скрюченными пальцами подушки, коробки, ящики. Хватали драгоценности, детей, деньги, кричали, возвращались, вздымали в ужасе руки и опять бежали.

    Но их вернули. Всех. Такие же, как они, стреляли в этих, забегали вперед, били палками, кулаками, камнями, кусались и кричали страшным криком, и толпы бросались назад, оставляя убитых и раненых.

    К вечеру город принял обычный вид. Трепещущие тела людей вернулись в квартиры и бросились на кровати. В тесных горячих черепах отчаянно билась короткая и острая надежда.


    4. ПРОЦЕДУРА БЫЛА ПРОСТА


    — Ваша фамилия?

    — Босс.

    — Сколько лет?

    — Тридцать девять.

    — Чем занимаетесь?

    — Набиваю гильзы табаком.

    — Говорите правду!

    — Я говорю правду. Четырнадцать лет я честно работаю и содержу семью.

    — Где ваша семья?

    — Вот она. Это моя жена. А вот это сын.

    — Доктор, осмотрите семью Босс.

    — Слушаюсь.

    — Ну, каковы?

    — Гражданин Босс малокровен. Общее состояние среднее. Жена страдает головными болями и ревматизмом. Мальчик здоров.

    — Хорошо. Вы свободны, доктор. Гражданин Босс, каковы ваши удовольствия? Что вы любите?

    — Я люблю людей и вообще жизнь.

    — Точнее, гражданин Босс. Нам некогда.

    — Я люблю?.. Ну, что я люблю… Я люблю моего сына… Он так хорошо играет на скрипке… Я люблю поесть, хотя, право, я не обжора… Я люблю женщин. Приятно смотреть, как по улице проходят красивые женщины и девушки… Я люблю вечером, когда устаю, отдыхать… Я люблю набивать гильзы… Могу — пятьсот штук в час… И еще многое я люблю… Я люблю жизнь…

    — Успокойтесь, гражданин Босс. Перестаньте плакать. Ваше слово, психолог.

    — Чепуха, коллега. Сор. Самые заурядные существа. Бедное существование. Темперамент полуфлегматический, полусангвинический. Активность слабая. Класс последний. Надежд на улучшение нет. Пассивность 75%. Мадам Босс еще ниже. Мальчик пошляк, но, может быть… Сколько лет вашему сыну, гражданин Босс? Перестаньте плакать.

    — 13 лет…

    — Не беспокойтесь. Сын ваш пока останется. Отсрочка на пять лет. А вы… Впрочем, это не мое дело. Решайте, коллега.

    — Именем Коллегии Высшей Решимости, в целях очищения жизни от лишнего человеческого хлама, безразличных существ, замедляющих прогресс, приказываю вам, гражданин Босс, и вашей жене оставить жизнь в 24 часа. Тише! Не кричите! Санитар, успокойте женщину. Позовите стражу. Они вряд ли обойдутся без ее помощи.


    5. ХАРАКТЕРИСТИКИ НЕНУЖНЫХ СОХРАНЯЛИСЬ В СЕРОМ ШКАФУ


    Серый Шкаф стоял в коридоре, в главном управлении Коллегии Высшей Решимости. У него был обыкновенный солидный, задумчиво-глуповатый вид, как у всех шкафов. Он не имел ни в ширину, ни в вышину трех аршин, но был могилой нескольких десятков тысяч жизней. На нем красовались две коротеньких надписи:

    — «Каталог ненужных».

    И:

    — «Характеристики-протоколы».

    В каталоге было много отделов и, между прочим, такие:

    — «Воспринимающие впечатления, но не разбирающиеся».

    — «Мелкие последователи».

    — «Пассивные».

    — «Без центров».

    И так далее.

    Характеристики были кратки, объективны. Впрочем, иногда попадались и резкие выражения, и тогда на обороте неизменно алел красный карандаш председателя Коллегии Ака, отмечавший, что бранить ненужных не следует.

    Вот несколько характеристик:


    Ненужный № 14741

    Здоровье среднее. Ходит к знакомым, не будучи нужен или интересен им. Дает советы. В расцвете сил соблазнил какую-то девушку и бросил ее. Самым крупным событием в жизни считает приобретение мебели для своей квартиры после женитьбы. Мозг вялый, рыхлый. Работоспособности нет. На требование рассказать самое интересное, что он знает о жизни, что ему пришлось видеть — он рассказал о ресторане «Квиссисана» в Париже. Существо простейшее. Разряд низших обывателей. Сердце слабое. — В 24 часа.


    Ненужный № 14623

    Работает в бондарной мастерской. Класс — посредственный. Любви к делу нет. Мысль во всех областях идет по пути наименьшего сопротивления. Физически здоров, но душевно болен болезнью простейших: боится жизни. Боится свободы. По праздникам, когда свободен, одурманивается алкоголем. Во время революции проявлял энергию: носил красный бант, закупал картофель и все, что можно было: боялся, что не хватит. Гордился рабочим происхождением. Активного участия в революции не принимал, боялся. Любит сметану. Бьет детей. Темп жизни ровно-унылый. — В 24 часа.


    Ненужный № 15201

    Знает восемь языков, но говорит то, что скучно слушать и на одном. Любит мудреные запонки и зажигалки. Очень самоуверен. Самоуверенность черпает из знания языков. Требует уважения. Сплетничает. К живой настоящей жизни по-воловьи равнодушен. Боится нищих. Сладок в обращении из трусости. Любит убивать мух и других насекомых. Радость испытывает редко. — В 24 часа.


    Ненужная № 4356

    Кричит на прислугу от скуки. Тайно съедает пенку от молока и первый жирный слой бульона. Читает бульварные романы. Валяется по целым дням на кушетке. Самая глубокая мечта: сшить платье с желтыми рукавами и оттопыренными боками. Двенадцать лет ее любил талантливый изобретатель. Она не знала, чем он занимается, и думала, что он электротехник. Бросила его и вышла замуж за кожевенного торговца. Детей не имеет. Часто беспричинно капризничает и плачет. По ночам просыпается, велит ставить самовар, пьет чай и ест. Ненужное существование. — В 24 часа.


    6. ЗА РАБОТОЙ


    Вокруг Ака и Коллегии Высшей Решимости образовалась толпа служащих-специалистов. Это были доктора, психологи, наблюдатели и писатели. Все они необычайно быстро работали. Бывали случаи, когда в какой-нибудь час несколько специалистов отправляли на тот свет добрую сотню людей. И в Серый Шкаф летела сотня характеристик, в которых четкость выражений соперничала с беспредельной самоуверенностью их авторов.

    В главном управлении с утра до вечера кипела работа. Уходили и приходили квартирные комиссии, уходили и приходили отряды исполнителей приговоров, а за столами, как в огромной редакции, десятки людей сидели и писали быстрыми, твердыми, неразмышляющими руками.

    Ак же смотрел на все это узкими, крепкими, непроницаемыми глазами и думал одному ему понятную думу, от которой горбилось тело и все больше и больше седела его большая, буйная, упрямая голова.

    Что-то нарастало между ним и его служащими, что-то стало как будто между его напряженной, бессонной мыслью и слепыми неразмышляющими руками исполнителей.


    7. СОМНЕНИЯ АКА


    Как-то члены Коллегии Высшей Решимости пришли в управление, намереваясь сделать Аку очередной доклад.

    Ака на обычном месте не оказалось. Искали его и не нашли. Посылали, звонили по телефону и тоже не нашли.

    Только через два часа случайно обнаружили в Сером Шкафу.

    Ак сидел в Шкафу на могильных бумагах убитых людей и с небывалым, даже для него, напряжением думал.

    — Что вы тут делаете? — спросили Ака.

    — Вы видите, я думаю, — устало ответил Ак.

    — Но почему же в Шкафу?

    — Это самое подходящее место. Я думаю о людях, а думать о людях плодотворно можно непосредственно на актах их уничтожения. Только сидя на документах уничтожения человека, можно изучать его чрезвычайно странную жизнь.

    Кто-то плоско и пусто засмеялся.

    — А вы не смейтесь, — насторожился Ак, взмахнул чьей-то характеристикой, — не смейтесь. Кажется, Коллегия Высшей Решимости переживает кризис. Изучение погибших людей навело меня на искание новых путей к прогрессу. Вы все научились кратко и ядовито доказывать ненужность того или иного существования. Даже самые бездарные из вас в нескольких фразах убедительно доказывают это. И я вот сижу и думаю о том, правилен ли наш путь?

    Ак опять задумался, затем горько вздохнул и тихо произнес:

    — Что делать? Где выход? Когда изучаешь живых людей, то приходишь к выводу, что три четверти из них надо вырезать, а когда изучаешь зарезанных, то не знаешь: не следовало ли любить их и жалеть? Вот где, по-моему, тупик человеческого вопроса, трагический тупик человеческой истории.

    Ак скорбно умолк и зарылся в гору характеристик мертвецов, болезненно вчитываясь в их протокольно-жуткую немногословность.

    Члены Коллегии отошли. Никто не возражал. Во-первых, потому, что возражать Аку было бесполезно. Во-вторых, потому, что возражать ему не смели. Но все чувствовали, что назревает новое решение, и почти все были недовольны: налаженное дело, ясное и определенное, очевидно, придется менять на другое. И на какое?

    Что еще выдумает этот выживший из ума человек, у которого была над городом такая неслыханная власть?


    8. КРИЗИС


    Ак исчез.

    Он всегда исчезал, когда впадал в раздумье. Его искали всюду и не находили. Кто-то говорил, что Ак сидит за городом на дереве и плачет. Затем говорили, что Ак бегает в своем саду на четвереньках и грызет землю.

    Деятельность Коллегии Высшей Решимости ослабела. С исчезновением Ака что-то не клеилось в ее работе. Обыватели надевали на двери своих квартир железные засовы и попросту не пускали к себе проверочные комиссии. В некоторых районах на вопросы членов Коллегии о праве на жизнь отвечали хохотом, а были и такие случаи, когда ненужные люди хватали членов Коллегии Высшей Решимости и проверяли у них право на жизнь и издевательски писали характеристики-протоколы, мало отличающиеся от тех, которые хранились в Сером Шкафу.

    В городе начался хаос. Ненужные, ничтожные люди, которых еще не успели умертвить, до того обнаглели, что стали свободно появляться на улицах, начали ходить друг к другу в гости, веселиться, предаваться всяким развлечениям и даже вступать в брак. На улицах поздравляли друг друга:

    — Кончено! Кончено! Ура!

    — Проверка права на жизнь прекратилась.

    — Не находите ли вы, гражданин, что приятней стало жить? Меньше стало человеческого хлама! Даже дышать стало легче.

    — Как вам не стыдно, гражданин! Вы думаете, что ушли из жизни только те, кто не имел права на жизнь? О! Я знаю таких, которые не имеют права жить даже один час, а они живут и будут жить годами, а, с другой стороны, сколько погибло достойнейших личностей! О, если бы вы знали!

    — Это ничего не значит. Ошибки неизбежны. Скажите, вы не знаете, где Ак?

    — Не знаю.

    — Ак сидит за городом на дереве и плачет.

    — Ак бегает на четвереньках и грызет землю.

    — И пускай плачет!

    — Пускай грызет землю!

    — Рано радуетесь, граждане! Рано! Ак сегодня вечером возвращается, и Коллегия Высшей Решимости опять начнет работать.

    — Откуда вы знаете?

    — Я знаю! Хлама человеческого еще слишком много осталось. Надо еще чистить, и чистить, и чистить!

    — Вы очень жестоки, гражданин!

    — Наплевать!

    — Граждане! Граждане! Смотрите! Смотрите!

    — Расклеивают новые плакаты.

    — Смотрите!

    — Граждане! Какая радость! Какое счастье!

    — Граждане, читайте!

    — Читайте!

    — Читайте! Читайте!

    — Читайте!!!


    9. БЫЛИ РАСКЛЕЕНЫ ПЛАКАТЫ


    По улицам бежали запыхавшиеся люди с ведерками, полными клейстеру. Пачки огромных розовых плакатов с радостным трескучим шелестом разворачивались и прилипали к стенам домов. Их текст был отчетлив, ясен и так прост.

    Вот он:

    «Всем без исключения.

    С момента опубликования настоящего объявления всем гражданам города разрешается жить. Живите, плодитесь и наполняйте землю. Коллегия Высшей Решимости выполнила свои суровые обязанности и переименовывается в «Коллегию Высшей Деликатности». Вы все прекрасны, граждане, и права ваши на жизнь неоспоримы.

    Коллегия Высшей Деликатности вменяет в обязанность особым комиссиям в составе трех членов обходить ежедневно квартиры, поздравлять их обитателей с фактом существования и записывать в особых «Радостных протоколах» — свои наблюдения.

    Члены комиссии имеют право опрашивать граждан, как они поживают, и граждане могут, если желают, отвечать подробно. Последнее даже желательно. Радостные наблюдения будут сохранены в Розовом Шкафу для потомства».


    10. ЖИЗНЬ СТАЛА НОРМАЛЬНОЙ


    Открылись двери, окна, балконы. Громкие человеческие голоса, смех, пение и музыка вырывались из них. Толстые неспособные девушки учились играть на пианино. С утра до ночи рычали граммофоны. Играли также на скрипках, кларнетах и гитарах. Мужчины по вечерам снимали пиджаки, сидели на балконах, растопырив ноги, и икали от удовольствия. Городское движение необычайно усилилось. Мчались на извозчиках и автомобилях молодые люди с дамами. Никто не боялся появляться на улице. В кондитерских и лавочках сластей продавали пирожные и прохладительные напитки. В галантерейных магазинах шла усиленная продажа зеркал. Люди покупали зеркала и с удовольствием смотрелись в них. Художники и фотографы получали заказы на портреты. Портреты вставлялись в рамы, и ими украшали стены квартир. Из-за таких портретов даже случилось убийство, о котором много писали в газетах. Какой-то молодой человек, снимавший в чьей-то квартире комнату, потребовал, чтобы из его комнаты были убраны портреты родителей квартирохозяев. Хозяева обиделись и убили молодого человека, выбросив его на улицу с пятого этажа.

    Чувство собственного достоинства и себялюбие вообще сильно развились. Стали обычным явлением всякие столкновения и дрязги. В этих случаях, наряду с обычной бранью, донимали друг друга и таким, ставшим трафаретным, диалогом:

    — Вы, видно, по ошибке живете на свете? Как видно, Коллегия Высшей Решимости весьма слабо работала…

    — Очень даже слабо, если остался такой субъект, как вы…

    Но, в общем, дрязги были незаметны в нормальном течении. Люди улучшали стол, варили варенье. Сильно увеличился спрос на теплое, вязаное белье, так как все очень дорожили своим здоровьем.

    Члены Коллегии Высшей Деликатности аккуратно обходили квартиры и опрашивали обывателей, как они поживают.

    Многие отвечали, что хорошо, и даже заставляли убеждаться в этом.

    — Вот, — говорили они, самодовольно усмехаясь и потирая руки, — солим огурчики, хе-хе… И маринованные селедочки есть… Недавно взвешивался, полпуда прибавилось веса, слава Богу…

    Другие жаловались на неудобства и сетовали, что мало работала Коллегия Высшей Решимости:

    — Понимаете, еду я вчера в трамвае и — представьте себе! — нет свободного места… Безобразие какое! Пришлось стоять и мне и моей супруге! Много еще осталось лишнего народа. Толкутся всюду, толкутся, а чего толкутся — так черт их знает! Напрасно не убрали в свое время…

    Третьи возмущались:

    — Имейте в виду, что в четверг и в среду меня никто не поздравлял с фактом существования! Это нахальство! Что же это такое?! Может быть, мне к вам ходить за поздравлением, что ли ?!


    11. КОНЕЦ РАССКАЗА


    В канцелярии Ака, как и раньше, кипела работа: сидели люди и писали. Розовый Шкаф был полон радостными протоколами и наблюдениями. Подробно и тщательно описывались именины, свадьбы, гулянья, обеды и ужины, любовные истории, всякие приключения, и многие протоколы приобрели характер и вид повестей и романов.

    Жители просили членов Коллегии Высшей Деликатности выпускать их в виде книг, и этими книгами зачитывались.

    Ак молчал.

    Он только еще более сгорбился и более поседел.

    Иногда он забирался в Розовый Шкаф и подолгу сидел в нем, как раньше сиживал в Сером Шкафу.

    А однажды Ак выскочил из Розового Шкафа с криком:

    — Резать надо! Резать! Резать! Резать!

    Но, увидев белые, быстро бегущие по бумаге руки своих служащих, которые теперь столь же ревностно описывали живых обывателей, как раньше мертвых, махнул рукой, выбежал из канцелярии — и исчез.

    Исчез навсегда.

    Было много легенд об исчезновении Ака, всякие передавались слухи, но Ак так и не нашелся.

    И люди, которых так много в том городе, которых сначала резал Ак, а потом пожалел, а потом опять хотел резать, люди, среди которых есть и настоящие, и прекрасные, и много хлама людского — до сих пор продолжают жить так, точно никакого Ака никогда не было и никто никогда не поднимал великого вопроса о праве на жизнь.

    1919 год. Ефим Зозуля
    Thursday, November 29th, 2018
    7:05 am
    [veniamin]
    Объяснять кто Ефим Зозуля гондонам я не буду. Так нужно писать блог. О том, что вам самим интересно.
    Объяснять кто Ефим Зозуля гондонам я не буду. Так нужно писать блог.
    О том, что вам самим интересно.


    Попробуйте пройтись по Тверской сегодня, как это сделал Зозуля и написать об этом. Или по другой улице, а?
    Ты Люлька псевдоумная мандовошка, а не литератор. Какие же вы все антикультурные скоты.

    -----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
    Моя Москва

    Тверская улица глазами одного человека

    Очерк Ефима Зозули "Моя Москва", опубликованный в 1936 году в библиотечке "Огонька", заканчивался анонсом: "Настоящая книжечка -- глава из большой книги о Москве. В большой книге, которая будет закончена в ближайшие год-два, материал будет собран по тому же принципу, именно: на основе взаимоотношений одного человека с великим городом". Но эта книга так никогда и не была написана.
    Печатается с сокращениями по изданию: Ефим Зозуля. Моя Москва. Библиотека "Огонек". No 7, 1936 г.


    Очень хочется записать все, что происходило, что я лично видел, чувствовал, переживал и что запомнилось мною на улицах Москвы за ряд лет.
    Именно: на улицах, на площадях, в скверах, в парках, переулках, домах.
    Интересно: что получится, если собрать какую-то горсть фактов, явлений, впечатлений, прошедших через сознание одного человека?
    Конечно, тут значительное густо перемежается с мелким и случайным, характерное для Москвы с характерным вообще для человеческой жизни.
    Но так или иначе, пусть среди обильных и прекрасных литературных материалов о мировой столице революции, о центре новой эпохи, которая растет с каждым днем, будет и такая скромная книга.
    Начну с Тверской улицы, которая теперь называется: улица М. Горького.
    Осенним вечером в шестнадцатом году около Страстной площади (теперь Пушкинская) поскользнулась на влажном асфальте и упала лошадь. (Этот участок Тверской, очень незначительный, был асфальтирован давно.) Лошадь упала на бок, сразу, поскользнувшись передними и задними ногами. Было около одиннадцати часов вечера -- самый разгар проституционной биржи. С тротуара раздались свист, хохот, улюлюканье. На улице было полутемно. Запахло чем-то жутким, погромным. Со всех сторон неслась матерная брань. Лошадь поднимали. На тротуаре продолжались выкрики, смех, свист. Это было безмерно отвратительно. Это кричала, свистела и улюлюкала старая Москва.
    В доме No 38 была "Центропечать". Работало много народу. Была девушка -- веселая, жизнерадостная. Бешено неслась по лестницам со второго этажа на третий. Тоненькая. Голубые глаза. В двадцать третьем году на глазах у всех резко и прямо забрал ее угрюмый какой-то человек. Именно забрал. Когда он приходил, она немела. Увез. О ней долго помнили.
    Она иногда наведывалась. Рожала каждый год по ребенку. Семь человек детей. Не много ли? Пыталась "оправдываться". Широкое зеленое провинциальное пальто.
    В тридцать пятом году встретил ее на вокзале: толстая, цветущая, уверенная. Теперь хвастает количеством детей. Весело смеется -- уверенная баба.
    Около стояли двое ребят -- голубоглазые, чудесные, как она в молодости.
    В той же "Центропечати" работал Иван Терентьевич, который всегда начинал разговор с середины. Какие-то кусочки стен около Козицкого переулка, где он меня останавливал, до сих пор напоминают его:
    -- ... Они говорят, что футуризм исчезнет... Ну, конечно, исчезнет... Ну, что собою представляют эти треугольники из кумача, которыми они украшают площади? Конечно, это чепуха. Не в этом дело...
    Или:
    -- ... Выдавать деньги... Ну ясно, что здесь нужны две подписи... С одной подписью неудобно. А он говорит, что необходимо еще иметь какую-то визу... Какую еще визу?
    Такого человека, который всегда начинает разговор с середины, можно вставить в комедию, в драму -- это может быть смешно. Но Иван Терентьевич никогда не был смешон. Он не был ничем замечателен, а чем-то запомнился. Где он сейчас -- неизвестно, но лик его живет около стен Козицкого переулка.
    На углу Чернышевского -- магазин "Гастроном". В девятнадцатом-двадцатом годах в нем было отделение Роста. В окнах были карикатуры, телеграммы, написанные на больших листах бумаги. Перед окнами стояли люди -- в валенках, в сапогах, в шинелях, в пальто. Мерзли, читали.
    Одно время была телеграмма "Деникин под Орлом".
    Читали молча. Расходились. Но к окну подходили другие.
    Однажды один с большим мешком на плече (в мешке была мука) стоял и долго читал. Серьезно читал, забыв о тяжести на плече. Потом медленно ушел.
    Вдоль тротуаров зимою снег лежал кучами. В доме No 19 было какое-то общежитие. В нем жил знакомый. С семьей. Жгли ящики из комодов. Есть почти нечего было. Приятель заходил напротив, в кафе поэтов, и смачно ел картофельные пирожные.
    Я его смутил однажды. Нечаянно спросил, почему он не отнесет пирожное домой, жене, детям. Покраснел. На губах жалко выглядели крошки. Но облизнулся и продолжал есть. "Свинство", -- сказал я -- не для того, чтобы еще более смутить его, а наоборот, чтобы резкой, чересчур преувеличенной оценкой факта мелкого эгоизма смягчить упрек, нивелировать его.
    Вход в бывшее кафе Филиппова теперь с Глинищевского переулка. А был -- с Тверской. Со времени нэпа, когда это кафе открылось, с этого входа классически выталкивали пьяниц и буянов. Много было драк. Запомнился высокий, с белокурой наивной хулиганской физиономией. Его вытолкнули, и он бил нещадно двух швейцаров, милиционера, извозчика, еще кого-то в зеленой шляпе. Исполинская сила. Что он вымещал с такой яростью? Ему, по-видимому, пришлось "большой ответ держать" за столь большую "прелесть бешенства", как говорил Лев Толстой. Из этих дверей часто выкидывали. Пьяницы традиционно упирались -- ногой в косяк. Еще запомнился один. Еле держась на ногах, деликатно грозился пальцем. Теперь мрачную дверь сняли. Вход с переулка.
    На Большой Дмитровке, где теперь театр Станиславского, была при нэпе оперетта. Как-то там нанимали и сортировали статистов и статисток. Почему-то я был там и познакомился с одной из статисток -- молодой девушкой. Никогда не забыть одухотворенного ее лица, тонких черт, легких движений. "Я очень пить хочу", -- сказала она. В театре был ремонт, хаос, нельзя было найти воды.
    Я предложил ей выйти на улицу. Мы завернули в Глинищевский переулок и вышли на Тверскую. "Где же вам напиться?" Я усиленно, но напрасно озирался -- ни кафе, ни киосков не было. На углу продавали фрукты. "Я напьюсь соком, -- сказала она. -- Мне хватит яблока или груши".
    И она утолила жажду грушей, так жадно и в то же время красиво прижимая губы к плоду. Затем улыбнулась... Где она сейчас? Так ли еще улыбается? Она торопилась. Она не принадлежала себе. Она была так озабочена. Попрощалась. Ушла. Оглянулась, и я помахал ей рукой.
    Больше ее не видел. Иногда сейчас, на углу Глинищевского и Тверской в воздухе отпечатывается и нежным видением проходит ее образ -- среди автобусов и такси.
    Немного дальше, около аптеки (когда однажды сняли вывеску аптеки, то оказалось, что здесь жил портной), гордо подняв голову и медленно вынося вперед самодовольные, упрямые ноги, прошел мой враг... "Непримиримый" враг.
    Я наблюдал его со стороны Моссовета. Он ненавидел меня. Мои рассказы, мои слова, мой голос... Я наблюдал его со стороны. Голова его была гордо и самодовольно откинута назад. Шляпа сидела на темени. Он мешал моей литературной работе... Ругал меня. При упоминании моего имени делал брезгливую гримасу. Чаще молчал -- подчеркнуто молчал. Как-то он объяснил мне, что если при упоминании о ком-либо упорно молчать, то это вреднее и обиднее, чем ругать его. И этот метод он применял ко мне.
    В тридцатом году вдруг заболел и умер. Когда я не очень спешу по Тверской и прохожу под часами Моссовета, то вижу его иногда около аптеки. Я не рад, что он умер. Личные враги очень серьезно не могут мешать в советской стране. Пусть бы жил, гулял со своей шляпочкой и важно выставлял бы свои самодовольные, неубедительные ноги...
    Советскую площадь асфальтировали, кажется, в 1932 году. В полтора или два дня. По новому способу: клали асфальт прямо на булыжники. Площадь была прекрасна во время работ, особенно ночью (работали без перерыва): много людей, факелы, синий дым, машины.
    Один из рабочих, пожилой, с седенькой щеголеватой бородкой, работая, явно рисовался перед любопытными, стоявшими у аптеки. Он работал упоенно, точно играл на сцене: щеголевато ворочал лопатой, ухарски закуривал.
    Такой самый, точно так же, рисовался перед прохожими и артистически работал в Кутаисе, тоже с лопатой, когда асфальтировал там в тридцать третьем году уличку недалеко от вуза. Может быть, это был именно он?
    Дальше. Страстная площадь. По каким только направлениям она ни исхожена! Сколько событий -- крупных и мелких! Сколько раз еще придется возвращаться сюда!
    Иногда в витринах магазинов -- здесь, недалеко от Страстной -- бывают чудесные отражения улицы, фасадов противоположных домов. Тверская узка -- поэтому отражение близко и отчетливо, особенно, если в витринах темные сукна. Я люблю останавливаться около магазина Мосторга No 67. Какая живопись! Бутылочный тон стекла объединяет краски и естественно делает то, что под силу крупнейшему художнику. Иногда я подолгу любуюсь роскошным зрелищем. Около меня останавливаются прохожие и с любопытством смотрят на витрину. Что там? Ничего, граждане. Здесь бесплотная прелесть живописи. Если нравится -- любуйтесь.
    Сейчас на Тверской стало немного темнее. Поднялся ряд домов. Поднялся, принарядился и смотрит на стоящих против: ну, друзья, когда же и вы подниметесь с колен, выпрямитесь и отодвинетесь -- надо же расширить улицы, мы же должны стать наконец приличной улицей!
    Против витрины, где цветут изумительные живописные фантазии, -- редакция журнала "Наука и техника". Когда-то здесь было кафе "Бом", потом есенинское "Стойло Пегаса". Здесь часто сиживал Есенин, склонив на мраморный столик "головы своей желтый лист".
    1 мая 1935 года здесь же, неподалеку, на углу Б. Гнездниковского, среди демонстрантов обращал на себя внимание парень, несший на высоком шесте надпись на квадратном куске фанеры:
    "Я учусь в марксистко-ленинском кружке".
    Понимал ли он простоту и величие этого извещения, поднятого на высоком шесте?
    Колонны долго стояли, и тут же, как и во многих других местах, танцевали девушки и парни. Одну хотелось бы показать в замедленном движении -- как в кино. Много неповторимой прелести было в ней! Она так притаптывала старательно и так сочно смеялась!
    Если бы воздух улиц мог отпечатывать все, что в нем происходило -- какая была бы лента изумительных, непревзойденных по интересу картин и фактов! Но были бы факты и не изумительные.
    Несколько дальше, около столба, несколько лет тому назад отчаянно сопротивлялся беспризорный, которого подобрали на улице. Он невероятно кричал, отбивался и цепко обхватывал основание столба. На столбе сейчас висит надпись: "Остановка автобусов". Беспризорный вряд ли помнит этот столб, который стал пограничным столбом между его беспризорностью и новой жизнью. Вряд ли помнит, как он хватался пальцами за его железное основание. А впрочем, может быть, он, проходя здесь, вспоминает свое неразумное сопротивление.
    1 мая 1935 года я пролетал на самолете-гиганте "Максим Горький" очень низко над Тверской. Она была залита людьми, знаменами, цветами. Казалось, люди были неподвижны. Сплошной поток как бы застыл на месте. И в прилегающих переулках застыли черные фигурки людей. Так часто кажется с самолета.
    В двенадцать часов, после полета, я приехал с аэродрома на Пушкинскую площадь. Дальше нельзя было ехать. Сошел с машины и влился в густую двигающуюся, поющую, играющую, танцующую массу.
    Стояли люди -- изумительные люди, не изученные, не описанные, не зарисованные. В последние три-четыре года хочется, есть потребность, больше любить людей... Нравятся многие люди. Не все, конечно, но многие. Хочется смотреть на них, любоваться, не сердиться на них, прощать многое (что можно, разумеется, -- я вовсе не толстовец).
    На углу Козицкого стояла девушка, держа над собой за веревочку воздушный шарик -- голубой и сияющий. Она играла им и смеялась. Нет никаких сомнений, что если бы с нее был написан настоящим художником, любящим жизнь и чувствующим ее прелесть, портрет, он украшал бы любую выставку и перед ним останавливались бы надолго несметные зрители.
    Каждая улица, каждая площадь имеет свой лик. Его можно образно себе представить.
    Еще совсем недавно Пушкинская площадь напоминала какое-то круглое и плоское скуластое лицо московской мещанки, открытое и простодушное. Трамваи, которые гремели (и теперь еще гремят) вокруг Страстной, были большими ее жестяными браслетами, Страстной монастырь -- тяжелым нагрудным крестом, а раскинувшиеся в обе стороны бульвары -- не очень пышным, запыленным мехом на ее широких плечах. Высокий дом, бывший Нирензее, был той европейской шляпкой, которая наивно, косо и нагловато сидела на крупной русой голове.
    Теперь этот образ ушел. Бывший дом Нирензее отодвинулся и потускнел. Вокруг выросли громады. Площадь асфальтирована. Огни и исполинские кинорекламы далеко отодвинули нехитрый образ старой Москвы.
    Красивая площадь! Солнце, облака, восходы и закаты любят резвиться здесь, заигрывая с гениальной головой Пушкина и четырьмя старинными фонарями, бессменно окружающими его.
    Какие отблески, какие отсветы!
    Сколько бликов милой поэтической непостоянности красок и оттенков! Сколько живописных снов проходит здесь! Они скользят, эти сны, чудесными канатоходцами по трамвайным и телеграфным проводам, по верхушкам деревьев убегающих бульваров. Куда же бегут они?
    Несомненно, они стремятся к отдыху, к нежной и бурной московской любви -- ни в каких парках нет такого количества влюбленных, как здесь, на бульварах, во все времена года -- и весной, и летом, и зимой, и осенью!
    Да, и зимой, на белом пушистом снегу, среди белых деревьев, сказочно облепленных белым снегом, вы встретите влюбленных, щебечущих на скамейках боковых аллей, влюбленных, которые не могут дождаться весны или, наоборот, затянули весну до глубоких морозов...
    Но вернемся на улицу Горького.
    Здесь, вот на этом тротуаре, недалеко от "Правды", остановился мой друг, объездивший весь мир, задумался и сказал:
    -- Очевидно, тут придется и доживать. Нигде в другом месте. Здесь каждый камень родной.
    Это было под вечер, а через час, когда стемнело, к цветочному киоску, который находится в центре площади, против монастыря, подошел человек, держа об руку молодую девушку.
    Она была работницей, и он был рабочим, а может быть, инженером, а может быть, молодым ученым (ведь по внешности в Москве ни о ком нельзя судить -- люди внутренне растут и развиваются быстро, а внешность часто не поспевает и отстает). Он так поразительно бережно держал ее за руку, смотрел на нее, так был нежен с ней.
    Я остро завидовал ему, хотя вообще не завистлив. Она выбирала цветы, с полуоткрытым ртом, молодым и радостным, упоенно вглядываясь в каждый лепесток. Они не видели, что творилось вокруг, как я их разглядывал. Они жили друг другом, цветами, своей радостью.
    Можно было бы написать поэму о прелести новых людей, об ее круглых и мускулистых руках, об ее пальцах, больших и плотных, но, несомненно, теплых, сильных и нежных, об ее ногах, тоже крупных и в то же время удивительно женственных, о малейшей черте ее облика, ее движениях, повороте головы, улыбке, словах. То же самое и о нем.
    В доме No 48 была "Правда". В этот двор не раз въезжал Ленин. Большой двор был вечно занят автомобилями, рулонами бумаги. Сколько крупнейших людей эпохи проходили по этому длинному коридору, часто покрытому пятнами масла и типографской краской, в стоящий глубоко во дворе редакционный корпус, сердце революционной печати, центральный орган коммунистической партии -- "Правду".
    О людях "Правды" должна быть и будет написана особая книга, вернее -- много книг.
    В праздник Октября улица Горького была украшена архитектурными планами, проектами и макетами. Во всех витринах были выставлены проекты новых зданий. В одной из витрин, против Брюсовского переулка, был выставлен эскиз будущего театра Мейерхольда. Это здание составит часть будущей Триумфальной площади. Смелая колоннада фронтона придает ему выражение того творческого беспокойства, которое характерно для Мейерхольда.
    На углу Тверской и Охотного была одна из первых шахт метро. Шахта находилась против того места, где сейчас вход в метро. В шахту спускались по узкой вертикальной лестнице. Я спускался в тридцать втором году в брезентовом костюме.
    В этом месте, под Тверской и Охотным, было чумное кладбище XVI века. Человеческих костей нашли немало. Одни лежат, другие стоят или находятся в наклонном положении. Находили и находят стоящих вниз головой. Отчего это? Может быть, от подпочвенных сдвигов, напора вод, а может быть, тут были и счеты господ купцов, бояр и попов с неугодными и неудобными людьми.
    Под Тверской был чернозем или нечто вроде чернозема, которому вначале особенно обрадовались: через него было хорошо делать проходку -- чистый, хороший чернозем. Но этот "чернозем" оказался предательским. Он давал проходить через себя и падал огромными глыбами. Его потом боялись больше всех других напластований, -- как только он встречался, сейчас же подпирали особенно тщательно.
    Здесь было одно из первых подземелий. Было очень мокро, тускло, тесно. Потом все это изменилось. Стали строить шире, увереннее, чище.
    Сейчас от шахты не осталось и следов. Чистая улица, расширенная, широкая перспектива, слева, если приближаться к Красной площади, большие новые дома Охотного ряда. Огромное впечатление.
    Москва с каждым днем образует новые ракурсы для фото, для живописи. Надо снимать! Надо писать!
    Надо, чтобы фотографы и художники имели возможность снимать и писать не только с тротуаров, балконов и крыш, а пользоваться передвижными возвышениями. Надо, чтобы они могли с любой самой неожиданной точки, окруженные вниманием и помощью, снимать и живописать великий город.
    С каждым днем растущие красоты Москвы пока еще почти никак не запечатлены. Это пишется в 1935 году. Хотелось бы, чтобы к моменту выхода книги эти строки можно было бы зачеркнуть как устаревшие.
    ... Опять прохожу по улице Горького. Много раз еще придется вернуться сюда, чтобы вспомнить и лучше увидеть то, что произошло на ней и что есть сейчас.
    Балкон Моссовета. Много шествий останавливалось перед этим балконом. Много речей оглашало с него Советскую площадь!
    Значительное связано с личным... Здесь, на крутом спуске к проезду Художественного театра, я спускался на велосипеде. Из дома No 22, где была какая-то театральная студия, выбежал маленький режиссер, бежал за мной, звал меня и упал. Я не мог сразу остановиться на крутом спуске. Наконец соскочил с велосипеда и подошел к нему. Он встал с булыжников, отряхивая пыль с колен, и второпях заказал мне пьесу... Много раз я спускался по этому крутому месту Тверской на велосипеде, оглядывался, но больше никто не бегал, не падал и пьес не заказывал...
    Здание телеграфа преобразило эту часть Тверской. Оно главенствует днем и особенно вечером и ночью, всегда освещенное, с трудовым человеческим муравейником, хорошо видным из окружающих домов и улиц на большом пространстве. Оно имеет трудовой вид, это здание, и вызывает аппетит к работе.
    Недалеко от телеграфа маленькая лавочка, в которой в девятнадцатом году иногда продавали молоко. Мы с товарищем по очереди спешно покупали здесь молоко, чтобы почти бегом нести его на Арбат, в пустую квартиру, где лежала в тифу Надя, домработница. Добросердечный хозяин, когда она заболела, переселился к товарищу и оставил ее одну в большой холодной квартире. Мы, квартиранты, занимавшие одну из комнат, чудом выходили ее, и выздоровевшая Надя долго плакала потом и произносила речи на тему о черствости и бездушии хозяев.
    Здесь, немного дальше, за Охотным рядом, демонстранты в парадные дни испытывают острое нетерпение. Здесь затихают песни, застывают знамена, колонны ждут момента вступления на великую площадь.
    Тверская значительно расширяется в этой части. Сейчас снимается дом, заслонявший новую гостиницу Моссовета. Днем и ночью гудят грузовики, подъезжающие, поворачивающие и увозящие камни и доски снимаемого здания. Скоро широкая, радостная улица будет заключать Тверскую или начинать ее и вести на Красную площадь.
    Против гостиницы "Националь" тоже снимается дом, его также окружает маленький деловой заборчик. Ах, этот московский заборчик! Лишь только он появляется, как за ним творятся большие дела: либо снимается в несколько дней старый дом, либо очень скоро и буйно вырастает новый.
    В "Национале" жило много революционных работников, самых различных. Одни из них очень известны сейчас и живут в других местах, другие погибли в славных боях и сгорели на работе. Здесь жил и милый, оригинальный и мыслящий неудачник, всю жизнь носившийся с необыкновенными планами и так и умерший, не осуществив их. Это был необыкновенный ум. Когда были получены сведения об исчезновении Амундсена, он три раза туда и обратно прошел со мною всю Тверскую и излагал научные предположения о гибели арктического исследователя. Все это было глубоко интересно и правдоподобно.
    В другой раз, узнав, что я еду в Париж, он опять несколько раз прошел со мною всю Тверскую и советовал спуститься в парижские подземелья и посмотреть, как там устроен водопровод. Он рассказывал интереснейшие вещи, но когда я, завороженный им, спустился в Париже в подземелье, то там оказалось нечто совсем другое...
    Это был чудесный фантазер, увлекающийся мечтатель. Сколько раз мы шагали по Тверской -- в годы, когда она была еще пустынной, бедной, голодной, облезшей.
    Дальше. Дом No 19. Большой двор. Здесь направо были "повара". Знаменитые повара, которые кормили изысканных москвичей в девятнадцатом году. Обед стоил две тысячи рублей. Помещение состояло из большой кухни. Недалеко от плиты стоял длинный деревянный стол. За этим столом и шло это отчаянное чревоугодие. Питался здесь и некий служащий -- в грязных больших калошах и с перевязанной щекой. Он сокрушенно говорил заведующему в своем учреждении:
    -- Как можно жить, если один обед у "поваров" стоит две тысячи рублей, а я у вас получаю тысячу восемьсот без пайка? А счета на извозчиков вы мне не оплачиваете?
    Заведующий презрительно отвечал -- по слогам:
    -- По-тре-би-тель-ска-я психология.
    Теперь от "поваров" идут магазины, в которых продают в одном -- цветы, в другом -- изысканное печение! И сколько таких магазинов в Москве! Сколько их в стране!
    Цветы и хлеб, цветы и хлеб!
    Угол Брюсовского переулка. Здесь бурно кипятился старый знакомый мой. Как он гневался! Его не признают. Его работ не ценят. За ним не признают талантов и способностей. Какой ужас! На узких, злых губах его была пена. Настоящая пена. Его глаза были очень злы. Это было давно, но это запомнилось. Его не признают... Недавно я опять встретил его у того же Брюсовского переулка. "Ах, это что-то немыслимое". Вы можете себе представить?! Его продолжают не признавать... Глаза его посинели от озлобления... Бедняга! Он не понимает, что признания в советской стране добиваются не жалобами, а трудом, работой, волей и общественной полезностью. Он не понимал, что при наличии этих условий глубокая радость признания доступна всем...
    Еще не раз придется вернуться на Тверскую. Многое срослось с ее домами, с ее камнями, с ее воздухом.


    Вениамин
About LJ.Rossia.org