И рассказывает, как в 49-м году в пионерском лагере, в Архангельском лучших пионерок отводили на дачу Калинина – пастись на плантации черной смородины. Какой в этом был практический и воспитательный смысл? Никакого, вероятно, но ели до полного обездвижения. Под конец, лежа под кустом, стрынькивали ягоды вниз по ветке в рот. И баночка с собой – святое.

   А потом, - говорит мама, повели в библиотеку, мимо белой лестницы со львами, сходящей от дома к озеру. Удобно, подумала мама, то есть тогда еще не мама, а пионерка-отличница. А в библиотеке их представили двум девочкам, внучкам Всесоюзного. И на одной из них было клетчатое платье. Не описать словами, говорит мама, мне в голову не приходило, что платье может быть в клетку. Неужели не было такой ткани? – спрашиваю я. Я же видела в кино клетчатые кокетки на мальчиковых рубашках. Не было, - говорят хором мама и Маша. Всё было перешитое. Ну да, а у внучки – клетчатое. Так это которая – та или другая, ну, в телевизоре? А в телевизоре уже реклама.

   Маша выходит со мной на лестницу покурить – у родителей в доме не курят. Тут камера слежения, - говорю я, - пойдем на черную лестницу, Маш.

   Маша старше мамы на год. Она садится на подоконник, затягивается. А ты кого-нибудь видела интересного? – спрашиваю я ее. Кого я могла видеть?- отвечает она. Нам в Москву разрешили вернуться только в шестьдесят пятом году…

   А вот мама мне рассказывала, - продолжает Маша, что, когда она с няней гуляла в Царскосельском парке, они часто встречали наследника, катавшегося на велосипеде. И он всегда останавливался и первым здоровался с девочками.