Мариенгоф: "Циники" и "Роман без вранья"
В воскресенье неожиданно оказались в висконсийском винном, первом по ту сторону границы. На парковке сплошь бело-синие миннесотские номера, а в магазине очередь, ибо у нас винные по воскресеньям закрыты. Тетка за мной в очереди спросила: «Where are you from?» Я для простоты ответил, что из России, хотя оттуда были только мы с математиком Сашей, а чех Мартин приехал в командировку из Праги. «What brought you here?» Я хотел сказать про математику и софтвер, но Саша опередил: «Alcohol».

Забавно, Евгений Рейн не знает уайлдовский афоризм «work is the curse of the the drinking class»: «Моя жизненная позиция основывалась тогда на лозунге английских профсоюзов: «Пьянство -- проклятие рабочего класса!» Я переделал, и зазвучало по-новому: «Работа -- проклятие пьющего класса!»

Одна эмигрантская девочка бегала по квартире и вопила, что хочет слепого. Выяснилось, что она хотела заночевать в гостях - «sleep-over». А наша Катя и сынишка друзей подпевали известной наутилус-помпилиусной песне: «Марш-марш-мэлоу!»Такие вот транскультурные штуки.

Читал Мариенгофа: «Циники» и «Роман без вранья». «Циники» - жуткая вещь про декадентов-интеллигентов и военный комунизм, читать определенно стоило. «Роман без вранья» едкостью напомнил катаевские мемуары.

«Откоpмленный, жиpный самоваp муpлычет и щуpится. За окном висит снег. -- Это вы, Владимиp Васильевич, небось сочинили? -- Что сочинил, Илья Петpович? -- А вот пpо славян дpевних. Hеужто ж сии витязи, по моим понятиям, и богатыpи подpяд гемоppоем мучились? -- Сплошь. Один к одному. И еще pожей. «Опухоли двоякого pода.» -- У кого вычитали? -- У кого надо. А бояpыни -- что кpасотки с Тpубы. Румян -- с палец, белил -- с два... Один англичанин так и записал: «Стpашные женщины... цвет лица болезненный, темный, кожа от кpаски моpщинистая...» -- Hу вас, Владимиp Васильевич. -- Пpо Рюpиковичей же, Илья Петpович, могу доложить, что после испpажнений даже листиком зеленым не пользовались. Докучаев обеспокоенно захлебал чай. Илья Петpович имеет один очень немаловатоважный недостаток. Ему по вpеменам кажется, что он болеет нежным чувством к своему отечеству. Я полечиваю его от этой хвоpости. Hадо же хоpошего человека отблагодаpить. Как-никак, пью его вино, ем его зеpнистую икpу, а иногда -- впpочем, не очень часто -- сплю даже со своей женой, котоpая тpатит его деньги.

«У молодца богатый послужной список -- тут и «мокpое», и «божией» стаpушки изнасилование, и огpабление могил. Вот однажды мой теленок и спpашивает у стаpосты: -- Скажите, коллега, за что вы сидите? Бандит ответил: -- Кажись, бpатишка, за то, что невеpно понял pеволюцию.»


«По всем улицам pасставлены плевательницы. Москвичи с пеpепуга называют их «уpнами».

«К отцу, к матери, к сестрам (обретавшимся тогда в селе Константинове Рязанской губернии) относился Есенин с отдышкой от самого живота, как от тяжелой клади. Денег в деревню посылал мало, скупо, и всегда при этом злясь и ворча. Никогда по своему почину, а только -- после настойчивых писем, жалоб и уговоров.»

«Под конец Есенин давал денег и поскорей выпроваживал старика из Москвы. После отъезда начинал советоваться, как быть с сестрами -- брать в Москву учиться или нет. Склонялся к тому, чтобы сейчас погодить, а может быть, и насовсем оставить в деревне. Пытался в этом добросовестно убедить себя. Выдумывал доводы, в которые сам же не верил. Разводил философию по гамсуновскому "Пану" о счастии на природе и с землей, о том, что мало де радости трепать юбки по панелям и делать аборты.»

«Сестер же своих не хотел везти в город, чтобы, став "барышнями", они не обобычнили его фигуры. Для цилиндра, смокинга и черной крылатки (о которых тогда уже он мечтал), каким превосходным контрастом должен был послужить зипун и цветистый ситцевый платок на сестрах, корявая соха отца и материн подойник.»

«Получив от Каменева разрешение на магазин, стали мы с Есениным рыскать по городу в поисках за помещением и за компаньонами. В кармане у нас была вошь на аркане. Для открытия книжной лавки кроме нее требовался еще такой пустяк, как деньги и книги. Помещение на Никитской взяли с бою. У нас был ордер. У одного старикашки из консерватории (помещение в консерваторском доме) -- ключи. В МУНИ нас предупредили: -- Раздобудете ключи -- магазин ваш, не раздобудете -- судом для вас отбирать их не будем... а старикашка, имейте в виду, злостный и с каким-то мандатиком от Анатолия Васильевича. Принялись дежурить злостного старикашку у дверей магазина. На четвертые сутки, тряся седенькими космами, вставил он ключ в замок. Тычет меня Есенин в бок: -- Заговаривай со старикашкой. -- Загова-а-а-ривать?..-- И глаза у меня полезли на лоб:-- Боюсь вихрастых!.. Да и о чем я с ним буду заговаривать? -- Хоть о грыже у кобеля, растяпа! Второй толчок под бок был убедительнее первого, и я не замедлил снять шляпу перед седенькими космочками, отбившими у меня только что дар речи и мысли. -- Извините меня, сделайте милость... но видите ли... обязали бы очень, если бы... о Шуберте или, допустим, о Шопене соблаговолили в двух-трех словах... В круглых стеклах, что вскинули на меня удивленные космочки, я прочел глубокую и сердечную к себе жаль: "такой-де молодой, и скажи-ка, пожалуйста!" -- Извольте понять, еще интересуюсь давно контрапунктом и... и... Есенин одобрительно и повелительно кивал головой. -- и... бе-молями. Бухнул. Ключ в замке торчал только то короткое мгновение, в которое космочки сочувственно протянули мне свою руку (помню и обкусанную коротышку ноготь, что голеньким торчал из пуховой, привязанной на тесемочку, как у малых ребятишек, варежки). Вдруг злостный старикашка пронзительно завизжал, захлопотал по панели резиновым набалдашником палки, ухватил Есенина за полу шубы, в кармане которой мягко позванивал о костяную пуговицу долго мечтаемый ключ. Есенин сурово отвел от своей полы его руку в беспомощно-ребятишьей варежке, остановил лопотанье набалдашника взглядом председателя ревтрибунала, произносящего "высшую меру", и, вытащив без всякой торопливости из бумажника ордер, ткнул в нос старикашке фиолетовой печатью. Есенин после уверял, что у злостных космочек никаких не стояло в глазах жемчужинок и никаким носом не думали космочки шмыгать. А по-моему, все-таки шмыгали. В тот жестокосердый день можно считать, что спустили мы на воду утлое суденышко нашего благополучия. За компаньонами дело не стало.»

«Так хочется мне отсюда, из этой кошмарной Европы, обратно в Россию, к прежнему молодому нашему хулиганству и всему нашему задору. Здесь такая тоска, такая бездарнейшая северянинщина жизни.»

«Вот и я. -- Вяточка!.. Ах, какой европеец! Какой чудесный, какой замечательный европеец! Смотрите-ка: из кармашка мягкого серого пиджака торчит даже блестящий хвостик вечного пера. И, кажется, еще легче стала походка в важных белых туфлях, и еще золотистей волосы из-под полей такой красивой и добротной (цвета кофе на молоке) шляпы. Только вот глаза... не пойму... странно -- не его -- Мразь! -- А?
-- Мразь?
-- А в Чикаго до надземной дороги встань на цыпочки и пальцем достанешь!.. Ерунда!..
И презрительно приподнялся на белых носках своих важных туфель. -- ...в Венеции архитектура ничего себе... только воня-я-ет!-- И сморщил нос пресмешным образом.-- А в Нью-Йорке мне больше всего понравилась обезьяна у одного банкира... Стерва, в шелковой пижаме ходит, сигары курит и к горничной пристает... а в Париже... сижу это в кабаке... подходит гарсон... говорит: "Вы вот. Есенин, здесь кушать изволите, а мы, гвардейские офицеры, с салфеткой под мышкой..."-- "Вы, спрашиваю, лакеями?.."-- "Да! лакеями!.."-- "Тогда извольте, говорю, подать мне шампань и не разговаривать!.." Вот!..ну, твои стихи перевел... свою книгу на французском выпустил... только зря все это... никому там поэзия по нужна... А с Изадорой -- адьо!.. -- "Давай мне мое белье"? -- Нет, адьо безвозвратно... безвозвратно... я русский... а она... но... могу... знаешь, когда границу перс ехал -- плакал... землю целовал... как рязанская баба... стихи прочесть?..»

«Как-то Мейерхольд с Райх были у нас на блинах. Пили с блинами водку. Есенин больше других. Под конец стал шуметь и швырять со звоном на пол посуду. Я тихонько шепнул ему на ухо. -- Брось, Сережа, посуды у нас кот наплакал, а ты еще кокаешь. Он тайком от Мейерхольда хитро подмигнул мне, успокоительно повел головой и пальцем указал на валяющуюся на полу неразбитую тарелку . Дело обстояло просто. На столе среди фарфорового сервизишки была одна эмалированная тарелка. Ее-то он и швырял об пол, производя звон и треск; затем ловко незаметно поднимал и швырял заново.»

«Мне нравился Клюев. И то, что он пришел путями господними в "Стойло Пегаса", и то, что он творил крестное знамение над жидким моссельпромовским пивом и вобельным хвостиком, и то, что он ради мистического ряжения и великой фальши, которую зовем мы искусством, одел терновый венец и встал с протянутой ладонью среди нищих на соборной паперти, с сердцем циничным и кощунственным, холодным к любви и вере. Есенин к Клюеву был ласков и льстив. Рассказывал о "Россиянах", обмозговывал, как из "старшого брата" вытесать подпорочку для своей "диктатуры", как "Миколаем" смирить Клычкова с Орешиным. А Клюев вздыхал: -- Вот, Сереженька, в лапоточки скоро обуюсь... последние щиблетншки, Сереженька, развалились! Есенин заказал для Клюева шевровые сапоги. А вечером в "Стойло" допытывал: -- Ну, как же насчет "Россиян", Николай? -- А я кумекаю -- ты, Сереженька, голова... тебе красный угол. -- Ты скажи им -- Сереге-то Клычкову и Петру,-- что, мол, Есенина диктатура. -- Скажу, Сереженька, скажу... Сапоги делались целую неделю. Клюев корил Есенина: -- Чего Изадору-то бросил... хорошая баба... богатая... вот бы мне ее... плюшевую бы шляпу купил с ямкою и сюртук, Сереженька, из поповского сукна себе справил... -- Справим, Николай, справим! Только бы вот "Россияне"... А когда шевровые сапоги были готовы, Клюев увязал их в котомочку и в ту же ночь, втихомолку, не простившись ни с кем, уехал из Москвы.»

«Есенин до последней капли выпил бутылку шампанского. Желтая муть перелилась к нему в глаза. У меня в комнате, на стене, украинский ковер с большими красными и желтыми цветами. Есенин остановил на них взгляд. Зловеще ползли секунды и еще зловещем расползались есенинские зрачки, пожирая радужную оболочку. Узенькие кольца белков налились кровью. А черные дыры зрачков -- страшным, голым безумием. Есенин привстал с кресла, скомкал салфетку и?, подавая ее мне, прохрипел на ухо: -- Вытри им носы! -- Сережа, это ковер... ковер... а это цветы... Черные дыры сверкнули ненавистью: -- А!.. трусишь!.. Он схватил пустую бутылку и заскрипел челюстями: -- Размозжу... в кровь... носы... в кровь... размозжу... Я взял салфетку и стал водить ею по ковру -- вытирая красные и желтые рожи, сморкая бредовые носы. Есенин хрипел. У меня холодело сердце.»