Так божественно оказалось, что с первого вечера я и Лариса уселись рядом на диване, а по обе стороны от нас и впереди расположились все остальные, которых я переставал замечать, чуть только тело Ларисы оказывалось бок о бок с моим.

В какой-то момент я осмелился обнять её за спину, она не возражала, а я чуть не терял сознание от счастья. Мне казалось, что в темноте никто не замечает моей руки на её спине. Я боялся пошевельнуться, чтобы не спугнуть чудо и не сводил глаза с экрана, боковым зрением восхищаясь, как мне представлялось, красивым профилем Ларисы. А она сидела как ни в чём не бывало, ничем не показывая своего ощущения моей руки. Все вокруг, конечно, видели мои поползновения, посматривали на нас, ухмылялись, посмеивались. 

В то время самой популярной песней была "Тишина" композитора Эдуарда Калмановского. После Трошина её пели все кому не лень, и ни один телевизионный эстрадный концерт не обходился без неё.  То её пели по заявкам колхозников и работников сельского хозяйства, то по заявкам учителей, то шахтёров, то пограничников. Когда исполняли "Тишину" я чуть не плакал от непонятных обуревавших меня чувств. Слова до сих пор помню и даже спеть могу. Как всегда, фальшивя.

Позже меня занимала эволюция фамилии композитора Калмановского. Сначала был кал. Потом из него образовался ассенизатор еврейского происхождения - Калман. Затем он был вынужден окреститься и стал Калмановым. Но вскоре ему захотелось более красивого звучания своей фамилии, что легко достигается добавкой окончания "ский" - так образовалась фамилия Калмановский.

(А ещё позже выяснилось, что он не Калмановский, а Колмановский. Ну, что ж, подобную этимологию можно прокрутить со словом "кол", который следует рассматривать только как хуй стоячий.)

Так вот, каждый вечер мы усаживались с Ларисой рядом у телевизора, и я обнимал её за спину. В течение дня мы почти не виделись, не разговаривали, сторонились друг друга, и только вечер нас соединял. 

Однажды произошла трагедия - ветер повредил антенну на крыше, и телевизор перестал работать. Вечер без телевизора и без Ларисиного жаркого тела был для меня невыносим. К счастью, отец Ларисы к следующему вечеру починил антенну, и с наступлением сумерок мы, как обычно, заняли исходные позиции.

Самое забавное, что у меня не появлялось желания распространять свои прикасания на другие части Ларисиного тела. Я просто не представлял, что можно ещё делать, тем более в такой обстановке. 

Многим людям детская невинность представляется умилительной, мне же она омерзительна, во всяком случае по отношению к себе тех лет. Нет чтоб забраться к ней в трусики или днём уединится с ней в лесу. Ларисе было явно мало моего однообразного обхвата её спины.

Однажды у нашего пинг-понговского стола появился красивый отрок, которому было 16 лет. Мне он казался взрослым мужчиной. Лариса тогда играла со мной в пинг-понг - это было единственное место, где мы иногда встречались днём. Этот стол срубил отец Ларисы, доски были плохо пригнаны друг к другу, и шарик отскакивал в произвольном направлении, что делало игру ещё интересней. Отрок проиграл мне пару партий, представился художником и предложил Ларисе написать её портрет. Я был ошарашен его непринуждённым и дружелюбным разговором с моей царицей. Она сразу согласилась, и я воспринял это как страшную измену и зашёлся в ревности.

На следующий день они уединились в комнате, и я как бы невзначай проходя мимо окна раз двадцать, видел как он рисовал на большом листе бумаги Ларису, сидящую на стуле. Через некоторое время они вышли из дома и художник-конкурент показал мне рисунок. Лицо было нарисовано красиво, но на Ларисино нисколько не походило.

- Не похоже, - произнёс  я свой приговор и ушёл. Я утешал себя тем, что художник не имеет доступ вечером к телевизору, и я по-прежнему сидел рядом с Ларисой и обнимал её. 

Играть в пинг-понг приходила девушка лет четырнадцати с огромной грудью. Она, как я теперь понимаю, давала мне понять, что заинтересована мною - я выглядел старше своих 13 лет. Мы даже как-то пошли в лес погулять, что начинался сразу за пинг-понговым столом. Но девушка эта была мне, увлечённому Ларисой, настолько безразлична, что мне в голову не приходила мысль с ней заигрывать и уж тем более обнимать её за спину. Теперь-то я кляну свою тогдашнюю слаборазвитость и уверен, что чем раньше научаешься добывать себе наслаждение с помощью женщины, тем лучше. Невинность - это не умилительное достоинство, как принято считать, а проклятие, и вся жизнь - это борьба со сниманием его, слой за слоем.

Когда пришло время уезжать в город, я думал, что не переживу разлуку. Но, приехав в город, забыл о Ларисе в первый же день.

Так я впервые осознал смысл пословицы: "С глаз долой - из сердца вон."

Позже я это осознание оформил в виде стихотворения:

И "с глаз долой - из сердца вон", 

и вечно на глазах - из сердца. 

Лишь смелой череде имён 

под силу в сердце затереться. 

Ничто не нанесёт вреда 

коварнее, чем постоянство. 

Пусть будет всё, но не всегда, 

пусть даже кончится пространство, 

но снова распахнётся вдруг. 

Метаморфозы, измененья... 

измены положу на круг - 

но только не оцепененье! 

Ещё одно: чтоб этот раж 

преображений, колебаний 

то сталкивал б желанья лбами, 

то разводил б их тешить блажь.

Через четыре года я ехал на дачу в электричке и увидел в вагоне Ларису. Она оказалась сутулой с неожиданно смуглой кожей на лице и выглядела такой чужой, что мне стало даже неловко от своего равнодушия к ней. Мы наскоро поговорили, и я вышел в Репино без всяких попыток встретиться снова. Она ехала в Зеленогорск, где в каком-то неведомом измерении продолжало жить наше глупенькое прошлое.