Спасительная болезнь.
 Год 1966. На втором курсе ЛЭТИ у нас начались военные занятия. Кафедра была морская и после окончания института нам должны были налепить погоны лейтенанта и отправить на подводные лодки - именно о такой радужной перспективе оповестили нас на первом занятии, которое вёл капитан третьего ранга, туповатый и хитроватый одновременно. 

На занятиях нас заставляли изучать допотопные ракеты и ещё что-то взрывающееся - всё это оружие следовало в целях конспирации называть словом "изделие" (ведь американские шпионы приставляли свои грязные уши к запертым дверям аудитории и сразу бы узнали секреты этого летающего металлолома, назови мы его своим ржавым именем). 

 

Занятия на военной кафедре вызывали тоску и омерзение, особенно у меня. Высшей степени это омерзение достигло тогда, когда нас повезли в Кронштадт и втиснули в потроха дизельной подводной лодки, подобной той, где мы должны будем проводить счастливые дни после окончания института. Капитан, который привёз нас на эту подводную тюрьму, демонстрировал с торжественным выражением на лице всевозможные орудия пыток (от перископа до приборов управления торпедами) - капитан был уверен, что с этого момента мы только и будем мечтать как попасть на подводную лодку побыстрее и на подольше. 

Подводная лодка была построена по советскому принципу: "Жила бы страна родная и нету других забот." Другими словами, места для жилья в подводной лодке не было - там было так тесно, что двоим было не разойтись в длинной центральной щели. Всё было забито каким-то железом, которое должно было стрелять или двигать. У офицерья дыры, чтобы приткнуться для спанья, были, разумеется, чуть больше, чем для матросни.

Гадостно впечатлённый увиденным, я рассказал о своей экскурсии родителям, и подлодочные образы наложились на общую тошнотворную перспективу служения в военно-морских силах СССР. Надо было что-то делать, чтобы не попасть в этот капкан. Родители позвонили их приятелю Исааку, который был врачом и членом врачебной комиссии по обследованию новобранцев. Исаак приехал к нам в гости - это был настоящий биндюжник: огромного роста еврейский мужик, говорящий чрезвычайно медленно и с картавым акцентом. Исаак был хороший врач, ибо вымуштровал меня по симптомам нужной болезни с военной точностью. Он дал мне детальные инструкции, что и как делать, чтобы меня комиссовали и признали негодным к военной службе.

Неопровержимая болезнь для такой симуляции была холецистит (воспаление желчного пузыря) эту болезнь в то время диагностировали только по симптомам. Никаких убедительных анализов, чтобы подтвердить по ним наличие болезни, не было. 

Симптомы холецистита я выучил сразу - боль с правой стороны подреберья. Особенно болезненно при нажатии. Тошнота, слабость. 

Первым делом надо было - вызвать неотложку и создать прецедент начала острого холецистита. Приехала неотложка, врач пощупал мой живот и послушал мои стоны, внял моим рассказам о тошноте и слабости и сразу же поставил вожделенный диагноз "холецистит". В больницу отправляться я отказался, сказал, что отлежусь. 

Лелея про себя и вслух это освобождающее слово "холецистит", я на следующий день, согласно инструкциям Исаака, вызвал участкового врача и продолжил свои показные страдания в её присутствии и таким образом эта болезнь зафиксировалась в моей медицинской карточке районной поликлиники. Врач приписала мне диету и ещё какую-то ерунду и предупредила, что если приступы будут продолжаться, то она меня пошлёт глотать кишку, чтобы взять желудочный сок для исследования.

Об этом рассказывал Исаак как о следующем испытании для моих актёрских способностей. Глотание кишки было единственной процедурой, которой пользовались, чтобы определить наличие воспалённой желчи. Но и на кишку Исаак тоже придумал управу. 

Он научил меня, что надо живописно изобразить. А именно - обострённый рвотный рефлекс. Когда кишку пытаются просунуть в глотку, надо вырываться и содрогаться в конвульсиях, предвещающих фонтан блевонтина. Я сыграл так убедительно, что медсестра в итоге шарахнулась от меня с непочатой кишкой в руке и написала в карточку, что, мол, не под силу мне кишку глотать. 

После этого я вызывал врача ещё несколько раз, и врач уже знала, на что идёт. Она подтверждала диагноз и уходила, заклиная диетой.

 

Наступила пора очередного медицинского освидетельствования по призывным делам. Врач нажал мне на живот, и я вскрикнул. "У меня холецистит", - сказал я. Врач посмотрел в мои бумажки и заключил, что с этой болезнью мне служить нельзя. Я постарался скрыть радость хлынувшую в лицо. Врач выписал мне справку для передачи её в военкомат. Я тотчас ринулся в это зловещее заведение, которое раньше обходил стороной. Там я вручил справку с военным билетом. Когда мне его вернули, на только что чистой странице уже красовалась самая красивая печать, которую мне когда-либо приходилось видеть. Она состояла из магических слов: "К военной службе не годен, в военное время годен к нестроевой." 

Счастливый, будто выеб любимую кинозвезду, я выскочил из военкомата, прижимая к сердцу ставший мне дорогим военный билет. Вечером того же дня я отправлялся с возлюбленной смотреть спектакль театра на Таганке "10 дней которые потрясли мир." Мне посчастливилось не только выскочить из лап Советской Армии и Военно-Морского флота, но и попасть на гастрольный дефицитный спектакль, о котором говорила вся страна. На театральное изображение военно-революционных событий тем более в Любимовской интерпретации я смотрел с удовольствием, в особенности прихватывая за зад мою женщину, доставшую билеты.

Но самое великое на то время ощущение свободы охватило меня, когда я пришёл на военную кафедру ЛЭТИ и предъявил свой военный билет со штампом моей военной негодности. Согласно этому штампу, меня должны были освободить от военных занятий, и я лишался права получения звания лейтенанта по окончании института.

Капитан изучил освободительный (как Советская Армия) штамп и нехотя стал выписывать меня из списка приговорённых на занятия и лейтенантство.

С тех пор я целенаправленно посвящал высвободившееся от военной кафедры время на книги и на женщин. Все мои студенческие друзья завистливо смотрели мне вслед, уходящему на свободу, тогда как они плелись зубрить элементы и функции "изделий", а потом сдавали экзамены и снова зубрили, пока многих не забрили в идиотские морские части и месторасположения.

 

Холецистит, ставший неотъемлемой частью моей личности, помогал мне и после окончания института - когда мне надоедало ходить на работу, я симулировал очередной приступ, получал бюллетень на несколько дней и отдыхал в своё удовольствие. Также я добыл несколько бесплатных путёвок в санатории Ялты и Железноводска, чтобы залечивать там свою "болезнь."

 

Мой папа, ушедший добровольцем на фронт, несмотря на студенческую бронь, мои дядья, один из которых был военным врачом на передовых, а другой артиллеристом дошёл до Берлина, только радовались моему дезертирству. Они сражались с фашистами, хотевшими нас уничтожить, а в моё время врагом был американский империализм, который хотел нас развратить. Уж слишком обаятельного врага выбрала себе Советская власть, которую я бы выдал с потрохами первому попавшемуся американскому шпиону, мечтая, чтобы Америка поскорее уничтожила советскую систему и установила свою. 

Но шпионы мне не попадались, и я выбрал более оптимальный метод - если гора не шла к Магомету, то я сам отправился в Америку. А в ней я полностью выздоровел от своего "холецистита" и прочих советских болезней. 

Впрочем, одна осталась - нетерпимость. И эта болезнь сохраняет моё здоровье.