Своей жизнью, возникновением город явно был обязан тому, чего уже нет – Пошехонью. Район этот лежал в междуречье нижних течений Шексны и Мологи, а назывался только по одной реке – Шексне (Шехоне). В историко-географическом плане этот район расположен на окраине исторического, славянского, относительно староосвоенного Волго-окского междуречья, а потому первые века второго тысячелетия был периферийным, заселённым финским народом – весью, по которой и назван наш Город. Волго-окские славяне начали осваивать здешние места со стратегических районов – в устьях Шексны и Мологи, рядом с Волгой, появились Усть-Шексна (нынешний Рыбинск) и Молога соответственно. К истоку Шексны, туда, откуда очень удобно было осуществлять контроль над речной «транспортной развязкой» (из Балтийского бассейна, из притоков Онежского озера – в притоки Белого озера, в Каспийский бассейн, с Шексны, что вытекает из Белого – в притоки Кубенского озера или в речку Вологду – а оттуда в Сухону, то есть в бассейн Белого моря) перекочевал древний город Белоозеро, не без участия славян из северо-восточной Руси. В среднем течении Мологи, у болотных руд – Железного поля возникла Устюжна. В этих городках и осело более передовое в цивилизационном плане славянское население.

В остальных районах и, особенно в низменном, затапливаемом, заболоченном Молого-шекснинском междуречье, которое явно неудобно было осушать и осваивать, осталась местная весь. В районе нашего Города эта весь называлась егонской и даже ёгонской – племенное имя, запечатленное в имени города случай особый, но встречающийся: Муром (по племени мурома), Городец Мещёрский (нынешний Касимов Рязанской области, по мещёре), Арзамас (по западной половине мордвы - эрзя) – всё это городки периферийные, в болотистых, лесных краях, как и наш Весьегонск.

С успокоением междоусобиц и смут, прибавлением населения, цивилизацией здешних мест минусы Пошехонья превратились в плюсы: населения теперь было достаточно, чтобы осушить часть болот, затапливаемые луга стали лучшим кормом для молочного скота, низменная равнина могла вместить немалое количество деревень и людей, две реки обеспечивали отличную транспортную доступность. Так Пошехонье превратилось в серьёзный сыро-маслодельческий район (если самое знаменитое российское масло – вологодское – там тоже луга заливные вдоль Сухоны, то сыр, до сих пор – пошехонский, близкие по известности марки – ярославского и угличского сыра из географически близких районов). В пятнадцатом веке Весь Ёгонская – очень богатое и большое село Устюженского уезда, принадлежащее Симонову монастырю (московскому) – монастыри очень активно поработали в деле крещения языческих финских народов и хозяйственного освоения периферийных земель, ими населённых. В 16 веке тут проходят очень крупные ярмарки с участием иностранных купцов, а в 18 и начале 19 века, когда Молога включается в Тихвинскую водную систему, село на транзите и торговле расцветает. Екатерининская реформа превратила село в город.

Хинтерландом Города, на который распространялось его влияние, откуда шли на ярмарку товары, черпались людские, экономические ресурсы, за который Весьегонск был ответственен в плане поддержания порядка, цивилизации и нормальной освоенности, вовлечённости в дела окружающего мира, было Западное Пошехонье. За Восточное Пошехонье отвечал город, который так и назывался – Пошехонье (тоже детище екатерининской реформы, до этого село Пертома), за Южное – старый город Молога, в котором ещё собственные князья были в своё время. Рыбинск, расположенный недалеко от Мологи был городом транзитным, торговым, его хинтерландом вся верхняя Волга была.

 
Затопленный Город – затопленная история

Не думаю, что революцию в Пошехонье на ура восприняли – район зажиточный, торговый, от противоречий новоявленного капитализма далёкий (во второй половине девятнадцатого века Тихвинской системой практически перестали пользоваться – на смену пришли железные дороги, а они обошли стороной наши места – периферийность Пошехонья вновь стала нарастать), крепостного права не было, крестьянин самостоятельный, завистью не одержим, да ещё потомок веси – почти этническое меньшинство, сам себе на уме, не всегда его поймёшь. Вряд ли здесь любили большевиков, те отвечали взаимностью. Поэтому, когда зашла речь о том, чтобы всё это взять да и затопить, большевики, думаю, долго не колебались. Полукулацкая, деревенская, самостоятельная Россия у вчерашних революционеров была не в чести, а электричество, грандиозные стройки, полное переустройство всего и вся и прочая модернистская романтика – наоборот.

С 1939 по 1941 Город затопили. Ушла под воду центральная, историческая часть Города – то, что создавалось веками и поколениями, та городская среда, которая является главным богатством каждой освоенной местности, затоплено большинство церквей, самые богатые и красивые здания, центральные улицы. Всё это можно было и не топить – уровень водохранилища очень низкий, сейчас здесь мелководье, поросшее ряской, которое в иные годы обнажается, открывая взорам горожан остовы старых домов. Хватило бы дамбы, которая могла отгородить центр Весьегонска, но молодое советское государство интереса к наследию истории не питало и, даже наоборот, почитало всё это за помеху на пути к прогрессу. Затоплен городской хинтерланд, земля, соками которой Весьегонск и питался. Ведь большинство городов– это узлы, средоточия, точки наивысшего напряжения некоторых территорий. Нет территории, нет и города.

Осталось очень мало – восточная окраина Города с сельского характера слободами, кладбище с деревянной церквушкой, напоминающей протестантский безыскусный meetinghouse, два каменных здания – ещё одна церковь и дом при ней. В церкви устроили электростанцию, в результате чего разнесли её так, что восстановлению она не подлежит – одни развалины. Единственное что-то благородное в Городе, в пристойном виде – это памятники достойных горожан девятнадцатого века на кладбище. От Западного Пошехонья не осталось ничего. К северу, югу и востоку от Города – одни болота. За болотами деревенские райончики тяготеют уже к Бежецку и Устюжне. Земли к востоку теперь за водной преградой водохранилища и в другой области – Ярославской. От истории осталось имя, марка пошехонского сыра, выпускаемого местным маслосырзаводом и катер «Ракета», раз в неделю прибывающий из Рыбинска – тень былых местных связей. Всё остальное – одна большая деревня.

Финская деревня

Первые впечатления пребывания в Весьегонске были следующими. Улицы какого-то ПГТ или большого села, магазин, администрация, училище, общага (в жутком состоянии, что говорит о изранености душ её обитателей), ряд пятиэтажек, раздолбанная дорога, упирающаяся в сосновый лес и часовня, только подчёркивающая всё это безобразие – единственное аккуратное и недавно покрашенное здесь строение. Ко всему часовня ещё дико безвкусная и для полноты сюрреалистической картины своей крашеной деревянной обшивкой напоминает домики сельской Америки, в общем, выбивается из ландшафта по всем статьям. Иногда думаешь, что хуже – город, напоминающий деревню, или деревня в городском обличии. Ещё до начала работы, в ночевую мы столкнулись с жутчайшей деревенской атмосферой – нахватали простых людей из села, грубых, простодушных, с очень маленькой примесью всех этих “gentle”, “cultural” и “civilian” да и понапихали в пятиэтажные дома. Ужасающее место.

Западная окраина исторического Весьегонска – то, что от него осталось – нынешний центр города, тоже, по сути, большая деревня. Дома в основном деревянные, каменные здания построены в советское время, жутко уродливы и утилитарны (здания спиртзавода, невзрачная кирпичная администрация). Местные жители среди самых красивых зданий числят один два старых деревянных дома. Никакой городской среды толком не осталось, о цельности городского плана тоже говорить не приходится – длинная улица, вдоль которой стоят дома, на конце к ней «прицеплен» вышеописанный советский квартал. Город, фактически, состоит из одних окраин.

            

Если говорить о Весьегонске как о центре некоторой территории, то в этом отношении он тоже скорее деревня, чем город. Исторический хинтерланд затоплен, вокруг только неосвоенные болота и леса. Весьегонский район – типичный выморочный. Соседняя вологодская Устюжна свысока, похоже, посматривает на Город и числит его в сфере своего влияния, но экономической и политической силы непосредственно «командовать» Весьегонском у неё не хватает. Бежецкие края тоже теряются в здешних болотах. Остаётся никому не нужный маленький кусочек Тверской области, прижатый к Рыбинскому «морю».

Никакого снобизма и локального патриотизма в Городе, похоже, не осталось. Заместитель главы администрации однозначно числит Весьегонск в политической и культурной орбите Твери – резкий контраст после бежецкой локальной фронды и снисходительно – равноправного отношения к областной столице, превосходящей Бежецк по размеру в пятнадцать раз. Неожиданно всплывший за спиной бежецкого регионализма тверской патриотизм свидетельствует о слабости, подчинённости Города и района. Отсутствие амбиций не городская черта.

Единственная сносная дорога из Весьегонска ведёт в Бежецк и далее в Тверь. Межобластная дорога на Устюжну гротескно соответствует советскому правилу: это одна из худших дорог, виденных мной в стране.

Тот же замглавы был самым либеральным в вопросе привлечения внешних инвестиций. В Устюжне и Бежецке рассуждали о выгодности предприятия для самого города и его жителей, говорили, что совсем не ждут людей собирающихся выжать из дела побольше выгоды и уйти. Весьегонская логика абсолютно колониальна: пусть придёт хоть кто-нибудь и принесёт хоть какие-то деньги в бюджет. Больше внимания уделялось лесной отрасли, однако впечатление такое, что оборот там преимущественно теневой и интерес местных властей зиждется на личном участии в деле.

Ещё более интересна ситуация с приезжими. Кроме леса в Весьегонском районе есть ещё один ходовой ресурс. Побережье водохранилища обладает несомненной рекреационной ценностью. Место отдыха и водных прогулок. По словам представителей администрации в некотором удалении от Города (чтоб не бросалось в глаза) это побережье уже основательно застроено дачными особняками и причалами для катеров. Всё принадлежит преимущественно состоятельным людям из Москвы. Территория огорожена высокими заборами и очень хорошо охраняется. Здесь колониальное освоение территории уже просто бросается в глаза. Ресурсы, которыми местные жители не могут толком воспользоваться как по экономическим причинам (отсутствие собственных средств) так и в силу менталитета, присваиваются пришлыми, отчуждаются от территории и используются с большой выгодой для владельцев, что крайне резко контрастирует с отсталостью всего остального ареала. Лишившись и того, что имели, местные жители впадают в ещё большую нищету и поляризация территории лишь усиливается. Охраняемые посёлки и частные катера на фоне большой деревни, заброшенной в болотах, с раз в неделю приходящей «Ракетой» напоминают британские settlements, расположенные в некотором отдалении от нищих восточных кварталов, а лесную отрасль можно уподобить экспортоориентированному хозяйству анклавного типа, часть доходов которого идёт на «прикорм» туземной элиты. В современных российских условиях картину можно оттенить намеком на теневой характер многих линий подобного колониального освоения.

Идеалистические рассуждения о Городе

На следующий день происходила реабилитация города. Отошли чуть-чуть от позднесоветского квартала. Главная улица протянулась вдоль бывшей Мологи, ныне берега Рыбинского водохранилища. Дома вполне приличные, не вычурные, но крепкие, ухоженные, чувствуется рука хозяина. Чего не скажешь о городской среде. К водохранилищу выходят зады домов, возле берега – ряска. Может это и психологическая защита от воспоминаний о затопленной исторической части города, но некое подобие набережной и расчищенная прибрежная акватория позволили бы и в настоящем вид города облагородить, и прочертить параллели с прошлым, и создать какой-то образно-рекреационный потенциал для развития в будущем.

Если абстрагироваться от мыслей о Городе, лежащем на дне, да ещё и временами подставляющем взорам местных жителей свои «кости», то вид на Рыбинское водохранилище вполне товарный, простите за утилитаризм. На другой стороне – Ярославская область, Дарвиновский заповедник и несколько деревень, что издали выглядят вполне идиллически. Мешают «эстетическому наслаждению» только огороды, из которых всё это рассматривается. В общем, если, как уже говорилось, соорудить набережную, вдоль неё пустить ряд крепких деревянных домов, с ненавязчиво попадающимися предприятиями сферы услуг, то все эти виды можно более или менее успешно продавать. Пустить по этой набережной экскурсоводов рассуждающих о «судьбе Мологи» (запараллелить образы затопленного старого Весьегонска и Мологи), о каком-нибудь пограничье, например Тверском (любая граница, даже административная жутко волнует простые советские души – а тут через речку другая область, другой мир).

Столица консерватизма