При всех нюансах, вроде отделения Сибири от русского Среднего мира, отрицания оригинальности русской культуры по XIX век, пафоса атлантической принадлежности восточных славян, это построение – совершенно в идейном стиле «евразийского» 50-летия. Оно перекликается и с заявлением Достоевского о русских как «европейцах в Азии», и с трактовкой их же Ухтомским в качестве победно развернувшихся к континенту варягов. Совершенно по - «восточнически» на самом деле звучит пассаж, который Семенов-Тян-Шанский  процитирует, «передергивая» его смысл, через пять лег.

«Ибо всякое оттеснение с востока будет только временным... вызовет новую энергичную работу над внутренним самоусовершенствовани­ем и более умелый напор все в том же направлении — к востоку. Только разве наступление новой ледниковой эпохи или сплошные вековые неудачи в Большой Азии и были бы в состоянии повернуть русскую колонизацию к югу в Иран и Малую Азию»[5]. Эта конструк­ция с броской оппозицией Большой и Малой Азии — явный modus irrealis, отрицающий серьезные предпосылки и перспективы у того поворота, который обозначился в имперской геостратегии с 1907 года. В книге, подготовленной к изданию в начале 1910 года, Семенов-Тян-Шанский — несомненный, хотя и весьма своеобразный «восточник»: намного правдоподобнее меридиональной переориентации Империи ему видится новая, победная для России схватка с засильем желтой расы в Восточной Азии, как с «Карфагеном, который надо разрушить».

В «Могущественном территориальном владении» первоначаль­ный слой представляет в развитии ту же геополитическую идеологию. Исходя из императива «сдвига культурно-экономического центра государства ближе к истинному, географическому его центру», географ отходит от противопоставления Сибири Среднему миру: между Волгой и Енисеем он постулирует свою Евразию, европе­изируемую Азию, способную сомкнуться с Европейской Россией, сорганизоваться по ее типу. Да, в отличие от будущих евразийцев, он видит в единении этих ареалов не физико-географическую данность, предпосланную геополитическому строительству, а лишь стратегическое задание, вытекающее из необходимости выживания и утверждения Империи «от моря до моря». И, однако же, этот слой следует расценить как вполне «восточнический», выдержанный в традициях первой «евразийской» фазы. Есть все основания полагать, что он соответствует докладу 1912 года.

И вот через три года целостность и связность дискурса разрываются инородными внедрениями. Иногда эта операция проходит достаточно безболезненно, как в случае с оговоркой о желательности дополнить развитие Евразии завоеванием дополнительных рынков сбыта для старых европейско-российских экономических баз. Или в главке «О путях сообщения», где программа железнодорожного строительства в Сибири дополняется проектом дороги из Одессы на Афины и Царьград с выходом в Египет и Палестину (показательно, как этот замысел тут же стыкуется с обсуждением начатого по ходу мировой войны строительства дорог из Петрограда и Москвы к Мурманску с ответвлениями в нейтральные Швецию и Норвегию, что в целостности дает грандиозную картину меридионального «скандо-византийского» транзита от Нарвика до Леванта).

Но если в этих сегментах текста две структуры сращиваются вполне приемлемо, то в других местах эффект выходит совсем иной. Например, цитируя свой пассаж из «Города и деревни в Европейской России» насчет явно нереальных условий долготного перенацеливания русской колонизации, географ – кстати, заменив «Большую Азию» на «северную», то есть придав нашему востоку более суровый, негативный колорит, - сращивает эту цитату со словами о необходимости для такого поворота Малоазийско-Кавказской ко­лонизационной базы «с обязательным обладанием Босфором и Дар­данеллами». Иначе говоря, он переправляет смысл своего утвержде­ния пятилетней давности, скрещивая нереальную предпосылку с такой, которая в 1915-м виделась вполне реальной, исторически близкой, осуществимой «более, чем когда-либо». И тут же подпус­кает вслед этому семантическому и прагматическому кентавру рас­суждения о физико-географических основаниях для выбора вариан­та меридиональной колонизации при благоприятной сегодняшней конъюнктуре. В конце концов путь на юг (несмотря на все плохое, что о вертикальных колонизационных ударах завоевательного ха­рактера писалось в «Городе и деревне») оказывается тоже путем «от моря до моря»! Вот только непонятно, как я уже показал выше, что при таком геостратегическом выборе делать с Русской Евразией и зачем она вообще была нужна автору? В принципе, можно было бы, наверно, придумать ей роль гигантского буфера, защищающего долготную Россию от Ледовитого до Индийского океана против «Азии азиатов». Но думаю, и в этом случае Семенов-Тян-Шанский едва ли избежал бы эффекта когнитивной монструозности, создаваемого совмещением в одном тексте элементов, принадлежащих начальной и конечной стадиям как бы зафиксированной на половине пути метаморфозы[6].

Теперь мы по-новому можем задуматься о причинах, из-за кото­рых отцы-основатели евразийства, даже если знали о «Русской Евразии» Семенова-Тян-Шанского, предпочитали о ней не вспоминать. Даже первый, «восточнический» вариант работы, будь он им известен, мог бы их насторожить - прославлением приморий как место­обитании «господ мира», различением в России «европейской» и «евразийской» частей, подчинением развитая заволжской России тихоокеанским задачам, бывшим для евразийцев сугубо маргинальными, — не говоря уже о мелких непоследовательностях дискурса, то объединяющего Среднюю Азию с Русской Евразией, то разделяющего их (что для евразийцев было геополитической ересью). И, тем не менее, вероятно, их бы мог примирить с «Евразией» Семенова-Тян-Шанского сам пафос сближения России до- и заволжской при бурном развитии последней с взаимодополняющим сочетанием «азональных бойких торгово-промышленных наносов» и простершихся между ними «зональных, менее бойких... наносов — хлебо­торговых, лесоторговых, скотоводческих и т. д.». Но последняя переделка части текста в «балтийско-черноморском» ключе — геостратегический упор на меридиональную ось, проходящую по самому краю «России-Евразии» в понимании Савицкого и Трубецкого и устремляющуюся далеко за пределы их «России-Евразии», при фактической маргинализации, стушевывании, обесценивании «Русской Евразии» самого Семенова-Тян-Шанского — должна была их решительно отвратить от упоминаний этого труда, способного лишь дезориентировать читателя, усваивающего евразийскую доктрину[7].

Для меня проделанный анализ оказывается ценен двумя выводами.

Во-первых, мы обнаруживаем текст, смысловые разломы в котором непосредственно документируют, не замазывая и не сглаживая, перелом господствующей фазовой тенденции в движении геостратегических циклов имперской России. Этим лишний раз подтверждается реальность циклов, методологическая оправданность выстраивания на основе их фазового членения научной морфологии нашей имперской геополитики.

Во-вторых, убеждаемся, что идея «Русской Евразии», хотя и заявленная в хронологических рамках нашей второй «балтийско-черноморской» фазы, не связана с основным трендом этой фазы, но с наследием эпохи «между Севастополем и Порт-Артуром», с ее традицией проектирования русского мира как бы вне Европы и помимо ее судеб. Обе «Евразии» нашей геополитики оказываются порождены «евразийскими» фазами, только одна запоздало, в эпилоге первой из этих фаз, а другая — на заре второй, сразу после провального польского рейда РККА («Даешь Варшаву, даешь Берлин!»). В первом случае «балтийско-черноморский» тренд по сути абортировал «Русскую Евразию» (уже на уровне геополитической заявки), по­добно тому, как в XVIII веке гомологичная тенденция подавила идею среднеазиатской «Новой России» в пользу причерноморской Новороссии[8]. Но обесцененная к середине 1910-х годов как акту­альная политическая заявка, «Русская Евразия» сохранялась в виртуальном репертуаре российской геополитики до той поры, когда ее призвала ко второму рождению переменившаяся эпохальная конъюнктура.