За пределами практической геостратегии, в области геополитической имагинации эта фаза проявила себя не столь рельефно. Как отмечают специалисты, в эту пору «восточничество» находит приют в идейном багаже партий правее кадетов: отчасти у националистов, а особенно в прогрессистско-октябристских кругах, чьи газеты в полемике с курсом Сазонова продолжают писать о «неуклонном про­движении» «центра тяжести России... к центру великой северной равнины», ставят ценность Монголии как нового рынка не ниже ценности проливов и рассуждают об «особом мире» России, охватывающем славянские, ближневосточные, среднеазиатские и монголь­ские народы[3]. Видными антагонистами геостратегического мейнстрима выступают авторы, верные идеям времени от Севастополя до Порт-Артура. Таков прославленный генштабист А. Е. Снесарев, открыто нападавший на англо-русское размежевание 1907 года отнявшее у России шансы выйти к Индийскому океану и возможность продолжать осаду Британской Индии вдоль тибето-афгано-иранской дуги[4]. Таков остроумный англофоб А. Е. Вандам, полагавший смысл эпохи в тяжбе Германии с Англией за власть на морях: в устремлении Срединной Европы через Балканы к Багдаду ему виделось всего лишь желание немцев обустроить себе линию снабжения, недоступную для английской блокады, а в балтийско-черноморском антагонизме Германии и России — следствие английских козней, оттесняющих Рейх от Атлантики и тем стравливающих двух конти­нентальных недругов владычицы морей[5]. Сочинения Вандама — ярчайший случай геополитической чепухи «большого стиля»: ибо опека Берлина над Веной налицо с 1870-х, распространение контро­ля этого блока на Балканы, на Болгарию и на Сербию Обреновичей — с 1880-х, а «покровителем ислама» Вильгельм II себя объявил в середине 1890-х. Иначе говоря, последовательное долготное вытягивание Рейха началось уже в то время, когда его руководители не думали о вызове Англии: рывок к Багдаду стал просто следующим шагом на том же пути. Среди наследников «восточничества» — и недооцененная фигура князя В. П. Кочубея, противопоставившего в книге «Вооруженная Россия» две возможные сверхзадачи Империи: либо «вернуть России ее прежнее обаяние в странах, омываемых Тихим океаном, оправдать наделе гордое наименование Владивостока», либо, «оставив навсегда мечту о владычестве в Азии, создать из Балканского полуострова вассальную страну России». Кочубей доказывал, что время для решения второй задачи — для строительства «Великой России» Причерноморья уже упущено, более того, — что Империи едва ли устоять, если к германскому поясу примкнет Тур­ция, способная взбунтовать Кавказ и перенести войну в район Царицына навстречу войскам Центрального блока, наступающим через Украину и Причерноморье. Кочубей, как и иные остаточные «восточники», находил лучшим решением для России либо компромисс с Германией, либо переход к обороне в Балто-Черноморье (при союзе с Турцией и вообще мусульманством) и возобновление азиатской политики начала века от Ирана до Приморья, правда, с учетом уроков русско-японской войны и быстрейшим военно-хозяйственным подъемом Кругобайкалья[6].

А между тем, контрастируя с эпигонами ушедшей фазы, на гео­политическом поприще появляются люди, успевшие в десятилетие Антанты выразить дух новой волны, иногда удивительно переклика­ясь с XVIII веком.

Книга старшего лейтенанта флота Е. Н. Самарина «Морская идея в Русской земле» (1912)[7], написанная в пропаганду возрождения Балтийского флота после цусимской катастрофы, предельно ярко выразила идеологию российского «похищения Европы» в ее претво­рении, типичном для начальных, «балтийско-черноморских» фаз нашего имперского цикла. Автор пишет о том, как в Новое время центр западной - якобы «мировой» - хозяйственной жизни и секуляризующейся культуры смещается из Средиземноморья в Северную Атлантику и именно здесь происходит «обобщение ценностей, оценка качества всех мировых сил и ценностей, возвышающаяся в прямой зависимости от близости этих сил и средств к фокусу чело­вечества» Но тут же этот центр, сформированный Западом, расце­нивается как «не-истинный» и противопоставляется центру «истин­ному» - православно-имперской России: в то время как державы Запада спорят за преобладание в своем «фокусе человечества» и в Северной Атлантике, и на ее морях, параллельно два центра, северо­атлантический, взятый как целое, и другой, воплощенный в России, «находятся в борьбе, то есть стремятся поглотить один другой, и эта борьба есть реальное, данное как природа, явление». Чтобы контро­лировать положение дел в «неистинном», однако прагматически властвующем над ойкуменою центре, влиять на его внутренний рас­клад, выступать в нем третейским судьей, Россия должна распола­гать внушительной концентрацией силы в непосредственной к нему близости — и этой сверхзадаче обязан служить возрождающийся Балтийский флот. Квашнин-Самарин доказывает, что геостратегия, говоря по-сегодняшнему, сфокусированная на Балтике и на выходах из нее в Атлантический океан, всегда поддерживала необходимое влияние России на процессы в средоточии планетарной истории; тогда как «восточничество», зарывающееся ли в глубине континен­та или рвущееся к азиатским океанам, удаляло русских от прагмати­ческого мирового центра, уводило их на окраины мировой истории, ввергало в «космическое кружение», становясь выражением нацио­нального помрачения и надлома.

Эту критику «восточников» у Квашнина-Самарина можно сопо­ставить с нападками на них же в «Великой России» Струве — с той забавной оговоркой, что Струве, сосредоточенный всецело на юж­ной части балтийско-черноморской оси, готов был отрицать в прин­ципе ценность и надобность Балтийского флота для Империи[8]. К замыслу черноморской «великой Новороссии» фактически при­соединился виднейший церковный политик богослов Антоний Хра­повицкий, архиепископ Волынский, в своем очень талантливом геополитическом эссе на тему «Чей должен быть Константинополь?» (1915). Храповицкий призывал передать этот город Греции и, укрепляя ту как союзную России православную монархию (отзвук екатерининско-потемкинского Восточного проекта), для самой же России стремиться «завладеть широкой полосою земли от Южного Кавказа до Дамаска и Яффы и, овладев Сирией и Палестиной, от­крыв для себя берег Средиземного моря и соединив его с Кавказом железными дорогами», направить к святым местам потоки кресть­янской и ремесленнической колонизации, а заодно и туризма обра­зованных классов[9]. Надо сказать, проект Храповицкого звучал не так уж фантастично в 1915-м, когда англичане и французы развернули большую операцию по захвату обещанных ими России Дарданелл, а та, имея все основания сомневаться в намерениях союзников, ком­пенсировала себя большим наступлением в Турецкой Армении и оккупацией Северного Ирана.

Вот в этом-то контексте перехода от «евразийского 50-летия» к новой фазе, оборвавшейся, едва определившись по-настоящему, но при этом успевшей открыть новый имперский геостратегический цикл, и следует анализировать текст Семенова-Тян-Шанского «О мо­гущественном территориальном владении применительно к России» с его заявкой «на Русскую Евразию» — и фрустрацией этой заявки.