Явным образом Семенов-Тян-Шанский на 30 лет опередил Н. Спайкмена с его тезисом о прибрежных полосах континентов с омывающими их средиземными морями (mediterranean seas) как о питомниках сверхдержавной мощи. Нельзя не заметить, что обита­лища «господ мира», обрисованные русским географом, либо совпадают с мировыми приокеанскими средоточиями силы по Спайкмену, либо составляют физико-географические части этих спайкменовских ареалов, включающих «атлантический прибрежный район Се­верной Америки, Европейское побережье и дальневосточную прибрежную область Евро-Азии»[3]. Но если Спайкмен в годы Второй мировой войны, испытывая страх перед угрозой окружения США с запада и с востока державами германо-итало-японской оси, вводит комплексное понятие евроазиатского «римленда» как источника вызовов сразу и для океанически-островных и для собственно кон­тинентальных народов, то Семенова-Тян-Шанского в 1910-х заботит иное: стратегия, которая бы обеспечила материковой Российской империи причастность к играм приокеанских претендентов на роли «господ мира».

Этой заботе служит выстраиваемая географом известная типоло­гия форм «могущественного территориального владения», куда входят: система колец, опоясывающих средиземные моря; система клочкообразных владений в разных частях мира — владений, соеди­няемых в одно целое трансокеанскими линиями; и, наконец, систе­ма империи «от моря до моря»[4]. В конце XIX — начале XX века Россия пыталась утвердиться именно как владение «от моря до моря», связавшее европейское и восточноазиатское побережья — по край­ней мере, окраинные бухты врезавшихся в них средиземных морей. Ущербность российской системы, по Семенову-Тян-Шанскому, определяется истончением «меча» имперской колонизации на восто­ке к его тихоокеанскому концу, зажатому между северными пусты­нями и грозным напором желтых народов, берущих на вооружение лозунг «Азия для азиатов». Чтобы выстоять перед этим кличем, «рус­ским следовало бы окончательно изменить... обычное географичес­кое представление о Российской империи, искусственно делящейся Уральским хребтом на совершенно неравные по площади Европейскую и Азиатскую части. Нам, более чем кому-либо на свете не сле­дует различать Европы от Азии, а, напротив, стараться соединить ее (Империю. - В. Ц.) в одно географическое целое, в противовес... доктрине “Азии для азиатов”». В былые времена, вроде петровских, - пишет географ далее, - эту задачу стоило бы решать переносом имперской столицы на Урал, например в Екатеринбург. В XХ же веке - «в наш сложный век дороговизны» - к ней надо подступаться по-иному, делая ставку на доведение пространств между Волгой и Енисеем до той же степени развитости и населен­ности, что и Европейская Россия, дабы восточной окраине обрести прочную опору для сопротивления азиатскому натиску. Эта земля «между Волгой и Енисеем от Ледовитого океана до самых юж­ных граней государства» как раз подлежит вычленению в Русскую Евразию, каковую надо «не считать... никоим образом за окраину, а говорить о ней уже как о коренной и равноправной во всей рус­ской земле, как мы привыкли говорить о Европейской России». Эта Евразия может быть объединена с Европейской Россией в одну западную часть Империи в отличие от восточной, заенисейской, и «географически построена, при желании, по тому же культурно-экономическому типу, к которому мы исторически привыкли в Европейской России». Выходит, Евразия Семенова-Тян-Шанско­го — это не просто земля на переходе из Европы в Азию, но как бы «европеизируемая Азия», оформляемая по европейско-российскому типу, прочно отвоеванная у «Азии азиатов».

Для осуществления проекта Русской Евразии в ней надо создать мощные культурно-экономические колонизационные базы на Урале и Алтае — «азональные бойкие торгово-промышленные наносы», — подкрепив их южной базой в горном Туркестане и Семиречье, а также Кругобайкальской базой за Енисеем в Восточной Сибири: эта четвертая база, «несомненно, разовьется позже других». Все четыре базы могли бы сложиться как обособившиеся филиалы европейско-российских культурно-экономических баз: украинской, на Галицкой и Киево-Черниговской землях, Новгородско-Петроградской, Московской и Средневолжской. Главное — политэкономически нацелить эти филиалы не на отсасывание ресурсов «колоний» в инте­ресах Европейской России, а на развитие Русской Евразии ради прочности Империи как целого[5].

Дискурс Семенова-Тян-Шанского временами раздражает непоследовательностью. На уровне лексики, фразеологии, частных смыс­ловых ходов то и дело подрываются целостности, постулируемые геополитическим сюжетом. Заявляется, будто «нам... не следует раз­личать Европы от Азии», но тут же это различение утверждается в виде разграничения Европейской России и Русской Евразии. Про­чертив свою Евразию «от Ледовитого океана до самых южных гра­ней государства», географ через страницу отграничивает уральскую и алтайскую базы непосредственно «в Русской Евразии» от горно-туркестанской и семиреченской в «среднеазиатских владениях» — стало быть, оные владения из Русской Евразии выводятся. Можно бы спросить: почему же Кругобайкальская база должна подниматься замедленно и запоздаю, коль скоро она ближайшая к тому «ост­рию меча», с обломом которого вся система «от моря до моря» рухнет и для укрепления которого, как объявлено, затевается весь проект Русской Евразии[6]? И однако же, до сих пор геополитический сюжет Семенова-Тян-Шанского может считаться замечательно связным и последовательным — в сравнении с тем когнитивным диссонансом, который сотрясает его далее.

Первые его предвестники обманчиво малозаметны. Узнаем: «взамен... потерянных рынков сбыта» в обустраиваемой на собст­венных началах Русской Евразии «наши старые базы должны при­обрести новые [рынки] на юг от Европейской России, что теперь легче, чем когда-либо осуществимо, если мы выйдем победителями из борьбы с Германией и получим проливы». Ниже в развитии этой мысли предлагается план «естественного продолжения» магистра­лей Москва — Одесса и Петроград — Одесса «путем доведения нашей ширококолейной магистрали до Измаила и оттуда иностранной колеей через Добружу и Болгарию на прямое соединение с Царьградом и Афинами... такие дороги были бы вместе с тем и кратчайшим соединением России с Египтом и Палестиной и т. д.»[7].

Ну хорошо, пусть себе европейско-российские базы в меридио­нальной экспансии обретут компенсацию за свою жертву широтно­му укреплению державы «от моря до моря». Но тут наш автор дает обширную ссылку на свой предыдущий труд «Город и деревня в Ев­ропейской России» — о том, как «стихийное стремление русской ко­лонизации в широтном направлении к берегам Тихого океана могло бы быть сломлено только в двух случаях: посредством физических сил природы - в случае наступления новой ледниковой эпохи, или историческим путем - в случае вековых политических неудач в се­верной Азии». В этих случаях Кругобайкальская база, развиваемая, напомню, в последнюю очередь, была бы утеряна и «русская колони­зация... стихийно и неудержимо ринулась бы в западной половине Империи к югу по направлению к Средиземному морю и Персид­скому заливу и попыталась бы достичь пока еще никем не осуществленного господства от моря до моря в меридиональном направлении. В этом случае Кругобайкальская колонизационная база заменилась бы Малоазийско-Кавказской с обязательным обладанием Босфором и Дарданеллами»[8]. «Западная половина Империи», в других случаях объединяющая у Семенова-Тян-Шанского Европейскую Россию и Русскую Евразию, здесь в основном совпадает с первой, развертывание которой к югу оказывается в любом случае необходи­мо и неизбежно — все равно, в дополнение ли к широтной колонизации или взамен ее, коль скоро имперский «меч» обломается за Енисеем. Казалось бы, второй вариант остается в царстве гипотез: ледниковым периодом в начале XX века вовсе не тянуло и о «вековых политических неудачах в Северной Азии говорить не приходилось, на счету была лишь одна такая недавняя неудача — в русско-япон­ской войне.

Но тут географ начинает муссировать «аналогию между природны­ми движениями и колонизационными». Как «равнину Европейской России создала борьба двух приблизительно равных по силе дисло­каций земной коры — меридиональной и широтной», как расти­тельный покров этой равнины создан «борьбой леса со степью, вдви­гающихся клиньями друг в друга в меридиональном направлении», так и «оседлый человек, выросший на этой равнине, бессознательно ко­пирует оба эти движения в своей колонизации и от преобладающего в данное время успеха в том или другом направлении зависит и геогра­фическая форма его могущественного территориального владения»[9].

Меридиональное вытягивание Европейской России оказывает­ся естественной альтернативой широтному укреплению империи, а предпосылкой, чтобы предпочесть первый путь, видится уже не наползание ледников и не какие-то «вековые неудачи» на востоке, а просто сиюминутное соотношение успехов и неудач на том и дру­гом направлениях. И вот, начав с необходимости развить Русскую Евразию, чтобы удержать Дальний Восток и не дать рухнуть широт­ной конструкции «от моря до моря», географ приходит к выводу: «Все-таки в наиболее прочном обладании России остается запад­ная половина Империи приблизительно в ее нынешних границах (то есть Финляндия, Прибалтика, Польша, Бессарабия, а не Кругобайкалье и не Приморье. — В. Ц.) и защита именно ее... стихийно вызывает тот героический подъем народного духа, который так рельефно сказался в 1812 и в 1914-15 годах (явно по контрасту с русско-японской войною. — В. Ц.)»[10]. Западная половина Империи как поле прославляемых и успешных войн опять-таки совпадает с Евро­пейской Россией.

Труд «О могущественном территориальном владении...» обычно причисляют к классике русской геополитической мысли. Но при внимательном чтении становится очевидным, что как дискурсивное целое — это текст, не состоявшийся из-за когнитивного диссонанса и сбоя, порожденного решительной смысловой прагматической перенастройкой по ходу изложения. Провозглашенный и вроде бы хорошо обоснованный геополитический проект вдруг уходит в тень, перебиваясь другим, в системе которого смысл Русской Евразии как стратегической и политико-административной инициативы («следу­ет выделить... особую культурно-экономическую единицу в виде Русской Евразии») оказывается неясен. Зачем хлопотать вокруг этой идеи, если из калькуляции «успеха в том и другом направлении» оче­видно, что предыдущая война на востоке удручительно проиграна, а обретение проливов и рынков к югу от Европейской России «теперь легче, чем когда-либо осуществимо»? Но если труд написан ради такого вывода, для чего так долго толковалось о восточном «острие меча», об Урале, Алтае, Туркестане, Семиречье и Кругобайкалье? Объяснить эту поспешную перенастройку, нарушающую связ­ность текста, на мой взгляд, можно лишь вписав его в протекание циклов российской геостратегии, - более того, рассмотрев его в контексте конкретного момента этой циклической динамики.