Пять лет назад вышла моя статья о смысловой структуре понятия «Евразия» как обозначения России у первых русских евразийцев - П.Н. Савицкого и Н.С. Трубецкого[1]. Я писал о том, что этот термин и вместе политический лозунг мог быть инспирирован знаменитым словосочетанием the heartland of Euro-Asia в «Географической оси истории» X. Макиндера, которое парономасически стыковало «Евразию» как название для континента, введенное Э. Зюссом, с обозначением внутриконтинентальных равнин Европы и Азии в англо­язычной географической литературе XIX века: Euroasian-plain, Euroasiatic plains. Двойные истоки словопонятия, двойная его мотивированность — идеей материка как целого и, вместе с тем, пред­ставлением об особом пространстве, где Азия переходит в Европу, — претворились в двойственном видении «России-Евразии» у ранних евразийцев. С одной стороны, она предстает как бы образом всего континента в его географической тотальности и родиной той культуры, что призвана со временем восторжествовать на нем, вытеснив европейскую культуру за океан. Я пытался показать связь такого осмысления «России-Евразии» с историософией русского православия: в глазах Савицкого и Трубецкого «Россия-Евразия», географическая индивидуация православия, выступает законной представительницей всей «Большой Евразии» (= ойкумены) с ее областями «потенциального христианства» (Азией) — и этим контрастирует с выломавшейся из экуменической целостности, но в своей осколочности ложно притязающей на всемирность, вселенскость западно-христианской Европой[2]. С другой же стороны, «Россия-Евразия» видится родоначальникам евразийства просто поликультурной про­тяженностью между Европой и Азией, обнаруживая черты обеих, но не принадлежа с определенностью ни той, ни другой; и именно та­кое, «энтропийное», восприятие берет верх в секуляризированном сознании позднесоветских и постсоветских евразийцев. Словопонятие утрачивает исключительную привязку к России: «евразийскими» становятся любые регионы смешения европейских черт с азиатски­ми, области-транзиты как в пределах уже политически распавшейся былой «России-Евразии» (Казахстан, Азербайджан и т. д.), так и за этими пределами (скажем, Турция).

Между тем стараниями А. Г. Дугина и его поклонников «Евразия» перетолковывается чисто по-западному - как имя не для избранной земли, представляющей материковый массив, а для самого этого массива в его предполагаемой потенции образования антиамериканской «Евразийской Империи». При этом от русских, «утерявших» свою государственность в 1991-м, требуется преданность якобы единственной отныне их истинной родине — Большой Евразии от Берлина до Тегерана и Токио. По сути, Дугин пробует актуализировать и посредством паронимической подмены распро­странить на многоликую Евразию-материк эмоциональный ком­плекс, который у ранних евразийцев был сопряжен с «Россией-Евразией» как утверждаемым вселенским средоточием.

Воссоздавая историю нашей «Евразии», я в 1998 году лишь мель­ком затронул первое по времени, еще доевразийское применение этого слова к части российского пространства в 1910-х у В. П. Семенова-Тян-Шанского: тогда оно мне показалось малоинтересной конверсией западного эпитета «евроазиатский» (применительно к российским равнинам) в русский топоним[3]. Теперь же я нахожу, что эта первая «Евразия» нашей геополитики заслуживает серьезного разговора.

Меня всегда удивляло, что ранние евразийцы, особенно знаток русской географической литературы Савицкий, охотно выискивая себе в дореволюционной России идейных предтеч, будь то Д. И. Менделеев с его образом России как Империи на берегу Ледовитого океана или автор доктрины Среднего мира В. И. Ламанский, и при этом демонстративно отталкиваясь от именования Евразии-материка, выставляя «Евразию stricto sensu» по контрасту с «Евразией sensu latiore», — как бы начисто игнорировали «Русскую Евразию» Семенова-Тян-Шанского. А ведь у него так обозначались те самые земли на восток от Волги, которым Савицкий предрекал исключительное будущее в индустриальном подъеме России-Евразии[4]. Что же, просто ли принять как исторический курьез тот факт, что изоб­ретенный Семеновым-Тян-Шанским в 1915-м термин «Евразия» для заволжской России как-то прошел мимо людей, заявивших себя через пять - шесть лет евразийцами? Или можно усмотреть некие причины для сознательного умалчивания в этом случае со стороны евразийцев о предшественнике-современнике?

Я хочу приложить к обсуждению казуса дваждырожденной русской «Евразии» мою концепцию циклов российской имперской геостратегии, сформулированную в 1995-1997 годах[5]. Я выделяю три событийно изоморфных цикла (1726-1907; 1907-1939; 1939-?). складывающихся из одной и той же последовательности фаз, которые между собою различаются меняющимся отношением России к ев­ропейскому полуостровному пространству. В начальной фазе Рос­сия выступает вспомогательной силой в междоусобной борьбе центров расколотого Запада (это 1726-1812 годы, от вступления России в первый ее западноевропейский союз на стороне Австрии против Франции и Пруссии до вторжения Наполеона; затем эпоха участия России в Антанте, 1907-1917 годы; наконец, время дейст­вия пакта Молотова - Риббентропа). В средней фазе после большого кризиса, вызванного переносом европейской войны внутрь России, она переходит в прямое наступление на Европу, выдвигая свой большой проект обустройства этого полуострова (таковы — Священный Союз вплоть до Крымской войны; попытка экспорта боль­шевистской революции в Европу в конце 1910-х и в начале 1920-х; наконец, эпоха Ялтинской системы). Конечная фаза каждого цикла (в 1995-м мною едва ли правильно рассматривавшаяся как «евразийская интермедия» между циклами), наступающая после политическо­го отбрасывания Империи из Европы силами консолидировавшегося Запада, бывает отмечена попытками выстраивания особого российского пространства, как бы не пересекающегося с географическим «домом» европейской цивилизации (это 1856—1905/7 годы, эпоха между Севастополем и Порт-Артуром»; затем время «социализма в одной стране» с середины 1920-х до включения СССР в демонтаж Версальского порядка; пора, начинающаяся в 1990-х при явном всплеске евразийских настроений, тем не менее скорее характеризу­ется моментами, побуждающими думать об исчерпании и обрыве череды имперских геостратегических циклов).

К этим моим давним результатам я бы сделал сейчас одно суще­ственное дополнение. На самом деле внутри каждого цикла началь­ная фаза характеризуется двумя поддерживающими друг друга тенденциями: не только российской союзнической ангажированно­стью во внутреннем раздрае Запада, но и попытками под этот антагонизм по-своему, в видах Империи организовать пороговый для Европы балтийско-черноморский («скандо-византийский») пояс, дотягивающийся на юге до Балкан и соприкасающийся с Ближним Востоком. Поддержка некоего западного центра силы в его борьбе и претензиях, при стремлении возобладать на путях из Балтики в Ле­вант - так каждый раз выглядела имперская установка, открываю­щая новый геостратегический цикл[6].

Можно сказать, что одни и те же устойчивые геополитические темы и векторы Империи меняют смысл и функцию в зависимости от очерченных фазовых трендов. Скажем, «славянская» тема в сред­них фазах цикла — наших «европейских максимумах» — может выступать несущей конструкцией российского проекта для Европы, причем особенно велика оказывается роль Польши как главного плацдарма в нашем Drang nach Westen, связующем Россию с осваи­ваемой ею Германией. В фазах, замыкающих цикл, «евразийских», славянство может мыслиться либо необходимой частью «особого мира России» (у панславистов школы Данилевского), либо отслаива­ющейся от него проблемной периферией (у евразийцев 1920-1930-х), иногда даже способной вносить в него разложение и упадок (К. Н. Ле­онтьев; вспомним гонения на «панславистов» в СССР поры «социа­лизма в одной стране»). В фазах же начальных, «балтийско-черноморских», та же «славянская» тема может прагматически аранжироваться в духе укрепления позиций Империи на «скандо-византийском» по­ясе от Зунда до Дарданелл — начиная, кажется, с пропаганды образа Днепра как объединительной «славянской реки» во время второго раздела Польши в 1793 году. Так же от фазы к фазе трансформиру­ется в своих функциях тема «Константинополя и проливов» и т. д. Особенно ценны случаи, позволяющие проследить преломление борьбы и смены фазовых тенденций в самом языке геополитики, в ее терминологии и фразеологии. Хороший пример — употребление вы­ражений «новая Россия», «Новороссия» в XVIII веке. В 1735 году крупнейший географ и сенатский обер-секретарь И. К. Кирилов, закладывая «старый» Оренбург (позднее Орская крепость, Орск), отсекающий Башкирию от степей Средней Азии, и мысля об исполь­зовании этого опорного пункта для прокладки торговых путей в Индию и для скорейшего приведения в российское подданство Тур­кестана и Ташкента, поздравлял императрицу Анну Иоанновну с «Новою Россиею, которая... впредь почтена быть может не менее сысканных от европейских держав земель, прославленных металлами и минералами»[7]. В этой декларации звучат ещё не утратившие жизнен­ности настроения последних лет царствования Петра I с его увлечением замыслами трансконтинентальных (по Волге, Каспию и через Среднюю Азию) и циркумконтинентальных (по Ледовитому океану и через только предполагаемый тогда пролив между Азией и Амери­кой; также из Балтики вокруг Старого Света с намечаемой стоянкой на Мадагаскаре) путей в южную и восточную Азию. Эти «евразий­ские» увлечения Петра после завоевания гегемонии на Балтике и не­удачи в столкновении с Турцией выглядят своего рода прелюдией к первому геостратегическому циклу, сформировавшей, в частности, Кирилова как геополитика[8]. Когда же спустя поколение после его декларации наблюдаем фактическое замораживание российских рубежей восточнее Волги при закреплении имени «Новороссии» за от­воёванными у турок землями Украины и Северного Причерноморья, можно заключить с определенностью: в изменяющемся содержании формулы «новая Россия» проявляется подавление господствующей фазовой тенденцией противоречившего ей варианта геополитичес­кого имперского развития - отказ от «броска на юг» за Каспием и концентрация усилий в балтийско-черноморском поясе, на пороге Европы вдоль древнего пути из варяг в греки. Петровская «евразий­ская» инициатива пересиливается мейнстримом геостратегической фазы, - что и выражается в конкуренции смыслов «новой России», в отторжении одного понимания и торжестве другого[9].

Иначе дело обстоит с Евразией. Она, как уже сказано, вводилась в язык российской геополитики двукратно, в разных фазах импер­ского цикла, один раз не слишком удачно, а другой раз — успешно. Пять лет назад я писал о том. как «Россия-Евразия» Трубецкого, Са­вицкого и их единомышленников была укоренена в международных обстоятельствах 1920-1930-х годов, когда после провала польского похода Красной Армии, а особенно после неудачных революций 1923 года в Германии и Болгарии Россия-СССР, потерявшая «все­рьез и надолго» Польшу, прибалтийские владения. Западную Бело­руссию, Бессарабию, была оттеснена с Европейского полуострова, однако сохранила за собою Среднюю Азию и значительно укрепи­лась в Монголии. В таких условиях идею нашего «особого внеевро­пейского мира» можно было развить гораздо последовательнее и радикальнее, чем между Севастополем и Порт-Артуром, когда за Империей все же оставались и польский плацдарм в Средней Европе и бессарабский подступ к европейскому подбрюшью. «Россия-Евразия» — законное детище этой фазы, замкнувшей второй геострате­гический цикл Империи уже в ее измененном — большевистском, «второмосковском» — облике. Между тем «Русская Евразия» Семе­нова-Тян-Шанского как понятие и проект была заявлена в открыв­шую тот же цикл недолгую фазу, когда наше «возвращение в Европу» в составе Антанты соединилось с приступом балтийско-черномор­ской активности.

Когда я только приступал к этой разработке, мне хотелось поглядеть, как менялась идея «Русской Евразии» по фазам, обсудить, почему она не имела развития в том виде, как ее предложил Семе­нов-Тян-Шанский, - в отличие от «Евразии» Савицкого и Трубецкого с ее долгим путем смыслового упрощения, содержательного размывания, паронимических подмен и фальсификаций. Забегая вперед, скажу: результат моего анализа оказался неожиданным, хотя методика анализа по геостратегическим циклам и фазам себя вполне оправдала. Но не обнаружилось никакой «Евразии», которая была бы порождена балтийско-черноморским «антантовским» трендом, его основным потоком. «Русская Евразия» Семенова-Тян-Шанско­го должна расцениваться совершенно по-иному.