Появление в регионе русских с довольно развитой письменной культурой и достаточно глубокой кодификацией социальных отношений стало новым этапом натурфилософского освоения региона. Сведения о прикладной военно-экономической географии вчерашнего Сибирского юрта поступают в оборот сибирского служилого населения и администрации, частично они могут быть изучены по материалам сибирских архивов (наиболее богатая коллекция документов первых поколений русских в Сибири относится к фонду тюменской приказной избы Тюменского областного архива). Обобщённые данные попадают в Книгу Большого Чертежа и европейские труды по землеописанию (в том числе через «Историю Сибири» Тобольского ссыльного Ю. Крижанича). Значительная часть этих сведений заимствуется у местного населения – тюркского и угорского происхождения путём их инкорпорации в локальную (новокрещёные вогуличи и служилые татары) и даже придворную элиту (князья Сибирские). Данные о периферийных территориях с преимущественно нерусским населением кодифицируются в значительно меньшей степени – их носителями выступают косвенно зависимые от сибирской администрации автохтонные общества (обские княжества, самодийские племена, тюркоязычные общины). Характер зависимости этих групп состоит, в том числе в возможности обращения к ним за информацией в случае необходимости, степень свободы - в редко возникающих необходимостях, частные политические и экономические практики, для которых необходима более детальная историческая и географическая информация, отправляются внутри указанных сообществ. Венцом и рубежом периода становятся труды сибиряка третьего поколения Семёна Ремезова (1642-после 1720) по инвентаризации и кодификации истории и географии новой страны (История Сибирская, Чертёжная книга Сибири), ядром которой были земли бывшего юрта.

Практически параллельно с работой Ремезова закладываются основы принципиально новых схем изучения и освоения региона: Сибирская окраина новой Империи должна быть исследована на основе централизованной, единообразной, «объективной» и независимой от местной специфики системы методов, на таких же основаниях должна строиться пирамида бюрократии. Различия между русским и инородческим населением, а также наработанные способы сношений с ним продолжают учитываться в управленческой практике, однако, в некотором роде все сибирские общества уравниваются между собой, иерархия отношений начинает разрушаться - с точки зрения бюрократической системы представители всех групп лишь податное население, не обладающее компетенциями знания и управления. Входящие в состав Великой Северной экспедиции исследования Обь-Иртышского бассейна под руководством Дмитрия Овцына хорошо иллюстрируют характер новых практик: дневники Овцына фиксируют преимущественно объективные факты физической инвентаризации среды – координаты, формы рельефа, очертания берегов, природные явления. Данные факты, являющиеся тривиальными для местного населения, должны быть представлены в особой форме (картографической, описательной) центральным органам управления Империи, для принятия ими независимых от жителей территории решений. До получения данных в этой особой форме территория может рассматриваться как пустая, terra incognita, почему и оказывается необходимым повторное освоение вроде бы более ста лет назад подчинённых земель. Процесс смены схем исследовательского и управленческого освоения региона нуждается в особом рассмотрении, мы можем проиллюстрировать лишь их окончательное разведение, вытеснение локального знания в сферу частного, обыденного. В 1882 году датское правительство обращается к русскому с просьбой помочь в поисках потерявшейся в Карском море экспедиции, направлявшейся для исследований низовий Оби. Механизм мобилизации сотрудников государственного аппарата в чрезвычайных условиях (просьба европейского правительства) прост и, как оказалось, малоэффективен: запрос направляется в МИД, Министерство обращается к Тобольскому губернатору Богдановичу, тот направляет приказ к временно исполняющему должность Берёзовского исправника – отправить одного из полицейских чинов на ярмарку в Обдорск и опросить инородческое население с целью узнать, не видел ли кто следов потерянной экспедиции. На этом возможности аппарата управления Империи ограничиваются и ни к чему не приводят – результаты опроса отрицательные. В то же время находящийся в Тобольске датский ботаник задействует механизмы параллельного, неформального сбора информации: он оплачивает путешествие знакомого проводника из коми, который, спустившись по Иртышу и Оби и преодолев используемыми местным населением дорогами Приполярный Урал, выясняет у большеземельских ненцев, что суда экспедиции видели вмерзшими в льды за Югорским Шаром[i]. Более эффективные каналы информации, как видно, исключены из формальных практик и могут быть задействованы только по частной инициативе.

Подобные яркие примеры внутреннего колониализма не столь характерны ещё для 18-го века – административно-экономическая практика удалённой провинции Империи не могла полностью оторваться от повседневных технологий не очень многочисленного населения. Миллер в «Описании Сибирского царства» вовлекает в научный оборот массу документов 17 века, работы Словцова, Ядринцева и Потанина ещё демонстрируют довольно близкий доступ к становящимся всё более неформальными практикам освоения и изучения региона и его дальних периферий, хотя этот доступ уже связан скорее с личным опытом, хорошим знакомством с «полем» - социальными группами Сибири. С другой стороны в 18 веке появляются, а в 19-м получают распространение статистические описания Сибири – сборники отвлечённых, инвентаризационных данных, поступающих из органов управления Сибири в Петербург, часто страдающие недостоверностью в виду плохого знакомства авторов с описываемым материалом. На рубеже 18-19 веков возникает многочисленный фонд довольно странных с практической точки зрения документов – подробных топографических планов губернских и уездных границ. Кроме координат, углов, линии границы, и объектов, непосредственно ей пересекаемых планы не содержат никакой иной информации – отсутствует изображение местностей, непосредственно к границе прилегающих, по которым можно было бы сориентироваться визуально без применения астрономических инструментов. Данная кристально чистая от лишнего содержания математическая эманация АТД на местности неплохо оттеняет характер новой практики управления и исследования как Юго-Западной Сибири в частности, так и Сибири в целом[ii].

Укрепление абстрактных бюрократических практик в науке и управлении можно предполагать в 20-60-х годах 19 века в соответствии с общим трендом развития институтов России. В полной мере отрыв знания о регионе от почвы местных сообществ можно наблюдать в последней трети того же века, когда с освоением Степного края, первыми волнами новой крестьянской колонизации, промышленным развитием западной части региона и прокладкой трассы Сибирской железной дороги в губернии Юго-Западной Сибири направляется значительное число исследователей и учёных из Европейской России, укладывающих полевые данные в рамки теорий европейской науки. Наиболее значительные труды данного периода изучения края созданы П.Н. Буцинским, С.К. Паткановым, Н.Л. Скалозубовым, А.А. Дуниным-Горкавичем[iii]. В особый класс источников по исторической географии кроме умножившихся документов, регистрирующих повседневные общественные практики, выделяются регулярные статистические обзоры и описания губерний и городов.

Интересна эволюция территориальных рамок интересующих нас описаний. Работы С.У. Ремезова по государственной необходимости время от времени охватывают всю известную Сибирь, максимально подробно при этом описывают столичный регион Сибири, простираясь на промежуточном уровне подробности на сферы его влияния – до пределов Енисейской Сибири, Алтая и южносибирской степи, т.е. не сообразуются с сеткой АТД, вскрывая скоре подвижную картину общественно-географической структуры страны. Труды историков и статистиков, в том числе преимущественно связанных с исследуемым регионом, закономерно охватывают уже всю сибирскую территорию: хотя процесс провинциализации и децентрализации страны идёт полным ходом, что отражается преобразованиями АТД, связанными в основном с усложнением структуры и последующим разукрупнением Сибирской губернии, бюрократия и появляющаяся интеллигенция Тобольска, вроде бы уже не способного выполнять функции столицы таких больших пространств, вынуждены координировать вопросы общесибирского масштаба за отсутствием других претендентов. В свою очередь, работы учёных последней трети 19 века отражают уже итоги провинциализации Сибири (описания в рамках Западной Сибири) или даже доминирование административных границ как универсальных рамок инвентаризации материала (описания по губерниям и уездам).

Смещение акцентов в исследованиях отражает динамику пространственных структур в регионе: интересы исследователей больше притягивают земли нового освоения в степных районах и быстрорастущие промышленные города, рождающегося из западных границ и окраин Сибири Уральского района. Послереволюционные работы подтверждают этот сдвиг: обилие проблемных экономико-географических работ, посвящённых пролетарскому Уралу и новой этнической автономии – Казахстану, соответствует редким описаниям аграрно-ресурсной экономки Тюменского и Тарского округов Уральской, Омской и Обь-Иртышской областей, а также «бескрайних, заболоченных пространств Тобольского севера». Важными на этом фоне становятся историко-географические работы 30-40-х годов: труды С.В. Бахрушина, описания городов и заселения Западной Сибири Р.М. Кабо и В.В. Покшишевского.

Развитие Новосибирска как крупнейшего научного центра Западной Сибири, открытие «тюменской нефти» и освоение теперь уже «Тюменского севера» дало толчок к развитию в основном предметных естественных исследований (на этом фундаменте выросла преимущественно физико-географическая школа географического факультета Тюменского университета). Изменения в общественной географии региона к началу 70-х годов зафиксированы социально-экономическим атласом Тюменской области, в целом же материал, отражающий развитие региона в 50-80-х годах продолжает оставаться столь же актуальным для разработки, как и современный – существующие главы университетских учебников по экономической географии весьма общи, обзорны и сосредоточены только на проблемах крупных промышленных предприятий, монографии узко специализированы и разнесены по условным ячейкам АТД. На этот же период, впрочем, пришёлся расцвет сибирской исторической науки: вовлечение в научный оборот материалов тобольских и тюменских архивов, работы новосибирских историков о городах Сибири, омских, тюменских и курганских – по частным вопросам истории соответствующих областей, фундаментальная монография Д.И. Копылова «Обрабатывающая промышленность Западной Сибири 17 – 1 пол. 19 вв.» дают в наши руки богатый материал для интерпретации. В последние два десятилетия можно отметить несколько противоречивое развитие этно-исторического дискурса в Казахстане, оживление работ по изучению Сибирского юрта, новые данные по этнической и аграрной истории Омского Прииртышья и разработка нового направления географии власти (узко - история административных практик управления сибирскими регионами в 18-19 веках) омским историком А.В. Ремнёвым[iv].