обед в столовой
Зашел пообедать в Полиграфический ин-т, ныне Университет Печати (которой колют орехи, наверное). Это на Садовом кольце, напротив бывшего Дома военной книги, где нынче огромный М-Видео, между Сухаревской и Сахаровской. Участковый куда-то убрел, время как раз было.

Снял куртку, повесил ее на рог у умывальника, переложил мобильник и паспорт в карман штанов: жесты привычные, как встряхивание чуба после стягивания ушанки. Посетитель был только один, орудовал над столом, не снимая вздувшегося пуховика, преувеличивавшего его аппетит. Бывают такие места, в которых русский дух не выветривается и самым сияющим потолком "Армстронг". Взял салат из свеклы, салат из капусты. Долго колебался между солянкой и сырным супом, победил интерес - но тут вся моя интеллигентская манера спесивой мысли лопнула, потому что не оказалось ни того ни другого: "так ведь все съели, вот, грибной супчик сварили", сказала крупная женщина в нечистом халате, ретировавшись в задник кухни, и затем продолжала уговаривать подругу, со смущенно-заинтригованным видом стоявшую за прилавком в меховой аляске и вязаной шапке (в руках у нее были две тарелки, сложенные доньями наружу и невесть что в себе содержащие): "салатика вот возьми".

В таких столовых всегда ясно, что есть, и неясно, что пить: не компот же из сухофруктов. С трудом поднял ведерный алюминиевый чайник. "А где сахар?" - "Он сладкий. Люда, ты чай сластила?" Люда сластила. Взял еще лимон, чтобы отбить запах: с этой парочкой можно выпить все, что хочешь. За лимон добавили рубль, а к десятке сдачи, как приз участнику, кассирша приложила тощую бумажную салфетку.

Как я подсознательно люблю все это, и как тоскливо и неловко в изящных заведениях, куда иногда приходиться усаживаться, изображая развязность и привычность. Но уже утратил навык, забыл салфеткой протереть жир с алюминия.

Сидел потом в пустом зале, смотрел перед собой, задумчиво прихватывая на вилку гуляш и гречку. Подумал вскользь - странно, что этот камешек не растворился до дома - что вот всегда кладу тарелку перед собой так, чтобы гуляш был слева, а гарнир справа, и что надо бы зачем-то спросить друзей, как это делают они в столовых. Если так же, порадоваться родству жизни, если иначе, порадоваться богатству мира. Играла музыка каких-то древних времен: песенки пареньков, давно ушедших в цементный бизнес, какой-то ужасно загробно знакомый "baby, hands up baby!"

Подумал потом, что не обманываю ли себя элегичностью переживания, не накладываю ли на мир чувствование, как желтый или синий фильтр, и не обману ли тем, если напишу об этом, своих читателей - а потом подумал, что их-то, вас-то, не обману, а только себя обману - потому что ведь чувствовал же я все именно так, когда сидел за гуляшем и гречкой.

Моя куртка, обхваченная шарфом, отвернувшись от меня, являла мне меня же, с вынутой душой - "не человек, а шкурка от человека, набитая страхом перед тираном Гитлером", как говорил погребенный землей солдат Платонова, убивая прижатого к нему тоже погребенного немца.
На стене над двумя одинаковыми списанными холодильниками, ныне служащими столами, висели два одинаковых плакатика: один вещал

СТОЛ ДЛЯ ЧИСТЫХ ПОДНОСОВ, а другой -
СТОЛ ДЛЯ ГРЯЗНЫХ ПОДНОСОВ,

как будто давая посетителю метафизический выбор Морфеуса, причем стопка грязных подносов была меньше, так что, видимо, на них спрос был больше, да и навалены они были как попало: вырывали из рук?
Когда на том свете спросят, что изменилось в России на рубеже тысячелетий, отвечу, что объявления стали писать не от руки, и не плакатным пером и тушью, а распечатывать на принтере на листе A4 и вкладывать в прозрачный "файл", по-русски слюдянчик, а на языке старых интеллигентов - "презервативчик". Усиление временного против постоянных осадков.

Наверное, все-таки, моя ностальгия - скрытое обожание себя-старца, смехотворное вживание в будущий образ, и потому эта псевдоностальгия и сладкая, что понимает свою смехотворность своих притязаний. Ух каким холодом взвилось бы сердце, явись сейчас марсианин, идиотически считавший мои мысли верхнего, чужого мне, слоя, предложи свезти в эти наивные 80-е, наивные наивностью впавшего в детство ромалика. Как захолонуло бы, покажи ей меня через двадцать лет, приходящего мимо офисного центра и, задирая голову, вспоминающего, как был здесь институт со столовой и пунктом газеты "Из руки в руки", и как я ходил тут в вельветовой куртке, которая еще была жива, и писал об этом в Лайвджорнал, который еще был жив, и как еще со мной были все мои родные люди