Мск, центр, час ночи
Мясницкая. Двери давно закрытого магазина "Рапсодия" в кои-то веки распахнуты, из них хлещет свет. Маленького роста люди, которых приблизительно назову таджиками, выкатывают оттуда тачки с песком-землей к огромному еще пустому бункеру. Подойдя поближе, заглядываю в проем - за ним вдруг распахивается некое пространство, которого никак не ждешь, как не ожидаешь увидеть за подъездной дверью "дымного провала зрительного зала" - а там огромный мир. На месте вскрытых перекрытий и снесенных стен - вычищенное пространство пустоты. На многометровой глубине, залитые галогеновым светом, копошатся люди с лопатами, углубляясь еще дальше, к ним сверху спускают ведра на веревках, и в роли рампы этой картины, наблюдателями в известной картине Каспара Давида Фридриха, на краю этих пропастей земли на корточках сидят трое рабочих и с недоверием косятся на меня, как на нежеланное привидение.

Сворачиваю в Бобров переулок. На излюбленных уличными бутильерос подоконниках ВХУТЕМАСа боком лежит пожилой бомж, и можно было бы подумать, что он давно мертв или мертвецк, если бы алый огонек меж пальцев его вольно откинутой в пространство руки не сигнализировал об одушевленности, - так мерцает сигнализация под лобовым стеклом иного одра, оповещая прохожих, что его еще рано везти на живодерню, что он еще резв и бодр хоть куда.

Дальше, на задах Дома общества "Россия" тихо стоит Бентли, озаренный изнутри цветными сполохами - водитель смотрит телевизор. Рядом с ним припаркован джип милицейского окраса, створка задней двери откинута вниз, на ней сидят омоновцы в мышино-пятнистом, между ними термос и пластиковые стаканчики. Плотный штатский, устойчиво упираясь остроносыми ботинками в асфальт, озирает темные окна здания - олигарх не любит заниматься любовью при свете.