О книге Григория Хасина «Театр личной тайны. Русские романы Владимира Набокова».
(UPDATE 10.03.2006: Всем непременно читать ivanov_petrov@lja: http://ivanov-petrov.livejournal.com/335078.html. Вот кто адекватный книге рецензент!)

Книги о Набокове (до сих пор) делятся на две категории: сугубо университетские и широко популярные, унизительно-хвалебные и самодовольно-переосмысляющие, за-умные или пред-рассудочные. В одних, занятых поэтикой Набокова, авторы возносятся в бедные кислородом небеса лингвистического анализа, во вторых, исследующих его биографию - спускаются в сточные воды газетных архивов. Простой вопрос: в чем послание Набокова? – неприличен, как попытка вернуть исследователей из их аэростатов и батискафов на землю.

Автор этой книги выбирает другой ракурс – сюжетные конструкции Набокова он рассматривает как полигон писательского разбирательства с сознанием и личностью, все пространство прозы писателя - ощущает «театром личной тайны». А именно в этих темных закулисных пространствах, как мне кажется, и находится главное сокровище и сердце Набокова. «Нет ничего, кроме сознания; нет ничего вне сознания; сознание есть акт творения; искусство есть способ осознавания - как-то так мне хочется расшифровать его «тайну та-та», - и было захватывающе интересно поглядеть, какой проза Набокова окажется в зеркале свободного философствования, - ведь, увы, ни Мамардашвили, ни Пятигорский не обращались к Набокову.

…Оговорюсь, что я, юзер bars_of_cage@lj, не могу быть объективен там, где речь идет о проблеме личностности сознания, невозможности разрешения загадки мира на уровне объективного, сомнительности вообще бытия «общей правды» т.д. т.п. Ведь прутья моей клетки, конечно, позаимствованы у той обезьяны «в парижском зоопарке, которая, после многих недель улещиванья со стороны какого-то ученого, набросала углем первый рисунок когда-либо исполненный животным: набросок изображал решетку клетки, в которой бедный зверь был заключен» (предисловие к «Лолите»).

Потому, когда мне в руки попала эта книга, я затрепетал - и, увы, возможно, «вчитал» много отсебятины в те лакуны, которые не смог вполне освоить. По мере чтения я очаровывался все больше - хотя за ходом мысли автора, признаюсь, поспевал не всегда: увы, я не умею быстро перемещаться по скалистым траверсам философии. Недостаток опыта, легкие требуют кислорода. Впрочем, пространные выдержки из романов Набокова давали привал чисто интеллектуальному усилию, - и я, как Левин на сенокосе, валился на сочную траву набоковского изложения )).

Но, пожалуй, важнейшая для Г.Х. цитата – из начала «Короля, дамы, валета» (где Франц, Дрейер и Марта встречаются в купе поезда, еще не зная друг о друге) – встречает читателя в самом начале книги. Набоков-рассказчик, замечает Г.Х., отказывается от приятного трона всеведущего саваофа и предпочитает лукавым зевесом вселяться в тела то одного, то другого персонажа, глядя на остальных через его, ограниченный личностью и личным знанием, глазок. В результате читатель, накапливая субъективные знания персонажей, старательно поставляемые ему автором, получает большее представление о происходящей коллизии, нежели герои по отдельности и даже сам автор, всячески отказывающийся от своей роли препаратора действительности, вычленителя ее смысла. Здесь Г.Х. привлекает в сообщники Лейбница и Сартра - и показывает, что персонажи Набокова – или, м.б., монады этих персонажей? - существуют только в свете чужих взглядов, их ограничивающих и дающих им тем самым форму и жизнь. … - я же хотел бы обратить внимание читателей теперь уже этой рецензии на то, что такое очень сложное, - хоть и удивительно незаметно сшитое в один кусок – перетекание взгляда в романах Набокова, непонятно к кому относящееся («одно исполинское око»), при всегдашнем нейтралитете автора, конечно, указывает на «направление его поисков». Набоков везде, за сюжетными разбирательствами и мотивировками, занят вопросом познаваемости загадки мира, в каждом новом его романе именуемой по-новому. Перипетии романов будто только иллюстрируют авторские, всякий раз чуть новые, личные разбирательства. И всякий раз Набоков, как до него Кант, останавливает свое познание на уровне критики возможности познания, и, как честный человек, признает: познание мира инструментами объективности невозможно - исследуемые объекты меняют форму и цвет в зависимости от настроения исследователя, растекаются под его скальпелем, взрываются как дымные грибы от касания его пальцев. И каждый роман – рассказ о возможности или, чаще, невозможности очередного способа пробиться сквозь корку и переплетение ковра мира к изнанке, где завязаны все узелки.

Книга Г.Х. полна неожиданных открытий и любопытных пассажей, но главное и самое интересное находится в ней (повторяю, этот взгляд пристрастен) именно в схождении всех ее аспектов на набоковской «практической гносеологии». Сложным взаимоотношением героев и рассказчика, конгруэнтным построением иллюстрирующих взаимоотношения рассказчика и автора, Набоков показывает читателю приемы обхождения с обманами объективности. Привыкший к такому пантографу читатель начинает примерять вычисленные соотношения к себе, читателю, и автору, к нему обращающемуся, для того, чтобы в идеальном продолжении почувствовать выстроенность своей собственной жизни в неизвестном и непостижимом замысле, в котором мы все, кто на каких ролях – кто еще слепым персонажем, а кто и уже со-творцом рассказчиком,- участвуем. Таким, среди других, упражнением Набоков советует нам ежедневно мысленно расшатывать прутья - каждый своей – клетки, в которой мы разглядываем длинные черные полосы на полу, не видя источника света и не зная о его существовании. Выйти не выйдем, - но, обнаружив внутренним оком далекий капитал, сможем «при жизни получать проценты в виде снов, слез счастья, далеких гор».

Лесков жаловался, что его называют мастером плетения словес, тогда как он плетет «сети на демонов». Похожая судьба постигла и Набокова – его письмо столь оригинально и ярко, что вопрос о назначении этой яркости и оригинальности как-то не приходит в голову, как и размышление о смысле окраски китайского фазана.

Книга Г.Х. – одна из немногих, направивших взгляд читателя на существо сообщения Набокова. Она обращает внимание на ракурс набоковского исследования, на остроту его лезвия, не отвлекаясь на игру света на его вынужденно полированной поверхности. Она относится к прозе Набокова как к точному инструменту – астролябии, секстану, штангенциркулю – и этим мгновенно повышает ее статус, вытаскивая из ломбарда ювелирных изделий – прямиком на стол, к таким повседневно необходимым каждому школьнику вещам, как карандаш или транспортир.

Она хороша тем, что она – по делу. Карточки большего достоинства у меня просто нет.