Мой брат. 2
В ванной комнате
Ему было семнадцать лет. Возраст, когда надевают рубаху спереди, а расстегивают сзади. Когда все окружности мира пахнут женской грудью. Когда ищут имя своему бессмертию, но находят лишь звон металлических подков.
Большой город жесток к семнадцатилетним. В большом городе не увидеть неба над крышами – там повисли куски овсянки, залитые синькой. В большом городе не светит солнце – а под пристальным светом электрических фонарей семнадцатилетняя судьба сохнет, как бобовый стручок.
По утрам сквозь его пальцы прорастала сорная трава, нижнее белье покрывалось пленкой ядовитой коросты. Он запирался в ванной комнате, пил пахучие одеколоны, и запах цветочных лосьонов чертил вокруг геометрические сочетания. Как жаль, что он был слишком близорук, чтобы хоть что-то в них угадать.
В конце концов, это тело всегда было неуклюжим и уже не могло выбирать свой способ одержимости. Он хотел бы курить – но от первой же затяжки его выворачивало наизнанку. Таблетки застревали в горле, жидкость в шприцах не смешивалась с кровью. Один только алкоголь обнимал его своими жаркими сиськами, а он тыкался в эти объятия слепым и лысым кутенком.
Ванная была полна тварей, рассекающих пространство кафеля крабообразными телами. Тараканы приносили ему свои тараканьи жертвы и пели осанну. Для них он был чудовищным богом, минотавром-пожирателем, Кронидом на престоле. Он заманивал эти осколки хитинового кристалла в свой лабиринт и давил их старой мыльницей. Давил - и смеялся тихому хрусту маленьких смертей.
Как это похоже на его родителей. На его вечно суетящихся родителей, вечно озабоченных семейным благополучием. Растоптавших испачканным носком ботинка детскую душу. Смеявшихся под ее тихий хруст. А теперь, должно быть, слушающих его надрывный смех в ванной.
Но куда чаще он глядел в треснувшее пыльное зеркало. Он видел там восемнадцатую главу своей судьбы. Буквы были перевернуты, надписи едва различимы, но было ясно, что слова такие же, как и в семнадцати других. Как в семнадцати других.


1