[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends View]
Monday, November 30th, 2009
| Time | Event |
| 1:14a | 1962 ...как то было в незабываемом 1962-м на орденоносном заводе «Электропульт», когда со сдобренными матерщиной воплями накинулся вдруг я на мастера цеха № 9 тов. Орлова В.Н., который обругал меня за то, что я опрокинул трехколесную тележку с громоздящимся на ней изделием для строящейся АЭС в городе Стара-Загора, что в Народной республике Болгарии, а изделие это представляло собой стальную панель высотой 210 см, которую надо было напичкать аппаратурой, всякими выключателями, релюшками и рубильниками, но прежде состыковать с остальными близнецами-братьями из того же стенда для электростанции в братской стране. Тогда-то я крепко наорал на Валентина Николаевича, и когда он поволок меня на ковер к начальнику цеха, то не преминул заметить: – В тихом болоте черти водятся! Начальник цеха мне, семнадцатилетнему, казался глубоким старцем. Тем более, что он сказал на каком-то нашем сборище, что ему тридцать лет, а у него уже седые виски. Это был сухощавый и не склонный к шуткам, вечно сердитый и озабоченный человек. Он и разбираться не стал – тут же выгнал меня с производства, а поскольку мы все там были быдлом – дешевой рабсилой из ЛЭТИ, велено было без позволения деканата обратно не приходить. Скажу сразу, что я туда больше и не пришел, хотя, нет, разок придти пришлось, когда уже летом, оформляя первый в моей жизни «бегунок», был вынужден придти в тот цех, и был на удивление приветливо встречен всеми однокурсниками, и даже мастер В.Н.Орлов, производивший впечатление лиговского блатаря всегда в кепке-лондонке, с будто бы приклеенным к губе окурком и мутными глазами, даже он, оказывается, зла на меня не держал (хотя я в это никак не сомневался, только значения особого этому не придавал и даже не вспоминал об Орлове, что при моей тогдашней мнительности, очень удивительно даже). Так вот Валька (а ведь и он всего-то был лет на пять нас всех взрослее), вдруг сам подошел ко мне, с ласковым участием осведомился, как поживаю да что поделываю, смотрел при этом с какою-то испуганной настороженностью... Сейчас я подумал, что ведь и он тогда вспылил, ведь я его застиг врасплох своей филиппикой, Ведь если б он тогда не потащил меня к тому начальничку на капитанский мостик – в тот кабинетик вела железная лестничка, то может быть, я и не бросил бы ЛЭТИ, ведь смысла учиться, когда тебя выгнали с практики вроде б и не было... |
| 1:20a | Такие вот цветаевечки...  Цветаев И.В. Согласно рассказу Н. И. Харджиева (о встрече Ахматовой с Цветаевой) «А об Иване Владимировиче Цветаеве она говорила, что он был совершенно лишен вкуса. Действительно, его музей очень бездарный. Она рассказывала, что все это стоило очень дорого, и все одни копии. Она говорила: «папа был совершенно лишен чувства искусства». – Вероника Лосская. Марина Цветаева в жизни. М., Культура и традиции, 1992, с. 253. |
| 1:24a | А ведь прав Ж-П к тому же и Сартр! «Жизнь – это пожар в театре. Все ищут выход и никто его не находит». – ЖПСартр «Только правда». М., «Гудьял-пресс», с. 15. |
| 1:28a | Власть и властишка… Когда-то я в газете «Литературная Россия» прочитал такой фельетон – самодурство швейцаров, подавальщиков и носильщиков… На подобную ж тему был у М.М.Зощенко рассказ – про электрика в театре, который вступил в заочную конфронтацию с тенором. Вот и у меня недавно была история. Шустрая и предприимчивая страховая медицинская организация «Макс-М» подрядилась выдавать согражданам страховые полисы. Без них нынче – швах. Задавит тебя, скажем, машина или – на худой конец – мотоциклетка – примчится скорая помощь и первый вопрос: - Полис где? И вот моя спутница жизни получила в означенной компании полис, а там в ее ФИО вместо, скажем так, «Игнатьевна» написали «Мирофановна». Вроде б и фиг с ним – а непорядок. Отдали в контору полис на переделку. У них на сей счет даже универсальный штемпель есть – как у Полыхаева – из golden calf – «КМС (? – что это? – там не расшифровано) находится на переизготовлении (компьютер такого слова не знает и ругается!) в связи с утерей, повреждением, перерегистрацией, изменением фамилии (ненужное зачеркнуть)…» В нашем случае не только не зачеркнули ненужное, но и вписали необходимое: в связи с изменением… отчества. (В этой связи я могу лишь припомнить один-единственный случай. Как-то я был вызван повесткой в райвоенкомат и прикреплен к ним на барщину – на неделю писарчуком. Надо было переписывать учетные карточки – на какие-то новые бланки. Один факт меня изрядно рассмешил. В прежнем бланке было написано Гриншпун Моисей Хаимович, а в новом надо было начертать – Зеленин Михаил Ефимович. И это бы – ладно. Но там была графа, в которой надо было указать причину таких перемен. Написано было так: «Изменено в связи с… неблагозвучностью прежней фамилии»). Но тут – причины вообще неясные. Главное, что это страховое общество – в той части, которая ведает полисами, сокрылась глубоко за можай, точнее – на улицу Борисовские пруды. Я предпринял попытку туда завернуть. Пробки, то-се… Сидит бабушка – глядит недружелюбно. Долго вглядывается в экран компьютера, по которому истосковались хранители сокровищ Политехнического музея. Я ей подаю исходный бланк полиса – на бумажке и желаю получить пластиковую карту. - Паспорт. Даю. - Её паспорт! - Ну, у меня с собой нет, он ей просто нужен по работе, - заюлил я. - Да вот вы же видите – она вписана в мой паспорт, вот ведь штамп – дворец бракосочетаний и все такое прочее… - Без ее паспорта я ничего не выдам! И что тут – власть или властишка? Часто люди, что называется, другого ряда хотят доказать свою незаменимость и высокую значимость. В одной редакции была такая корректорская служба, чуть что: «Зайдите!» Надо было каждый раз переться на четыре этажа вниз – придирки были всегда несущественные, глупые. В первый день я им сказал: - Сегодня – памятный день. Ровно восемьдесят лет назад Игорь Северянин сказал: «Плохой корректор – это нож в горло автора!» - Что вы, что вы! Не вздумайте сказать это нашему главному редактору…. В общем-то там трудились достойные женщины. Но вот одна из них не вписывалась в общую картину – дородная, рыхлая, агрессивная, она явно считала себя достойной более творческой профессии. Мать-одиночка, она по выходным моталась с дочкой по каким-нибудь экскурсиям, дотошно излагала все свои впечатления и пыталась пристроить на полосу – в тот отдел, который вел всякие исторические рубрики. Это были убогие заметки – добросовестный пересказ путеводителя. Их можно было использовать на затычку. Но она считала себя мэтром. И вот как-то звонит эта набитая дурью корректорша и к чему-то опять придирается. Я говорю: – Пусть так будет. – Я такого принять не могу. – Пусть так будет, – вообще-то я намеревался сказать: «А ты кто такая!». Она шваркнула трубку. Я стал перезванивать, чтоб сказать ей сакраментальное: «Передайте вашей маме, что она вас плохо воспитала!». Но на этих телефонах высвечивается на табло, откуда звонят, вот эта подколодная дура и не брала трубку. Смешней всего, что та фраза, из-за которой был спор, попала под сокращение. А эта ходит, не здоровается. Фиг с тобой, думаю. А потом зав говорит как всегда в своей хамской манере: Сходи-ка забери нашу полосу у них. (Нашел, понимаете, мальчика). Прихожу. Эта мадам надулась как индюшка, аж побагровела. Изъясняюсь. Вскинулась ее напарница – Маргарита, что ли. Тоже весьма злобная, агрессивная бабенка. А у них, видать, была уговоренность. Сценарий составлен. – Дать что ли? – обратилась к подколодной. Та еще пуще надулась: – Все общение только через редактора отдела. Что тут скажешь. Я только и нашелся, что отреагировать: «А главный редактор не подойдет?» И смех, грех… Зачем я заискиваю перед всякими… В итоге шавки из подворотен обтявкивают – жалкие, убогие… Да, ты винтик, однако тебя уж чересчур сильно закручивают, уже всю головенку обломали. И вот теперь еще пришла напасть – откуда и не ждал. Как-то тиснул беседу одного своего автора с директором Политехнического музея. Кстати, как всегда завотделом сунул текст себе под задницу – а тут его не было, я и сдал. И очень неплохо получилось. За исключением нюанса. Нюанс был в том, что там в одном вопросе было слово «ропетовщина» – в кавычках, все чин-чинарем. И эта корректорша, которые всегда чуть что звонят и орут, вдруг без согласования со мной меняют «ропетовщину» на… «допетровщину». Ей – видите ли – было западло просто спросить, почему именно так написано. Даже посмеяться не с кем! Правда, автор интервью посмеялся. «Тем более, – сказал он, – они почти что правы». Тридцать с лишним лет волохаться по этим клоакам – и вдруг получить от шавки. Мне только этого нынче и недоставало. Одно слово – «допетровщина». А тут такая вот выходит послепетровщина. А кстати, слово-то «ропетовщина» именно с Петровым и ассоциируется, домину ту отстроил зодчий по фамилии Петров, запсевдолнимленный под перевертыша-Ропета, оттого и терминология такая. |
| 1:32a | О бренности бытия Теперь я уже не боюсь смерти. С того дня, как Псердющенко подло, и, как ему это свойственно, – по-воровски – выкинул меня за обочину той поганой газетенки, где я смиренно прозябал последние четыре года, я вдруг понял, что гадюшник, в который я был мимолетно извергнут шестьдесят с гаком лет тому назад, с присущей ему немилосердностью отшвырнул меня в урну – будто я не есмь живое пока еще существо, а исполлюционированный гондон. И вот – свобода. Роясь дома в письменном столе, я нашел вдруг несколько заявлений об увольнении – каллиграфически безупречные, и накарябанные пьяными каракулями, набранные на компьютере – с выделением шрифтов… Так что вроде б и нечего сожалеть – сам ведь хотел. А разница-таки есть. Тем каракулям наутро, успокоясь, все же ходу не давал я – а тут… Вестимо ль какой-то там недотыкомке вершить правеж над моей в сущности бессмертной сутью! Мне рассказывала тетка, как в послеблокадном Ленинграде меня обуревала хворь с красивым названием диспепсия, и тетушка поперла меня в какую-то больницу, и там медсестра, схватив меня, словно куренка, я ж был мелок, за ножонку и отбросила в сторону: «Этот уж не жилец!» «Как вы смеете! - взъярилась тетка, прижимая к груди тщедушное мое туловище, - да я сейчас в Смольный пойду, у меня там муж работает…» В Смольный бы она, пожалуй, не пошла, но то, что у ней там работал муж, то было правдой. Так или иначе все это как-то подействовало на персонал больницы – забегали, заволновались, в итоге – выходили. И зачем? Чтоб сейчас вот так какой-то там Псердющенко, слова со мной не перемолвив, заочно присылал устное свое повеление – изыдить. Дома встретили сперва все это с юмором, и Милле моя (от французского mademoiselle, так-то у нее другое имя) вначале хорохорилась, тем более, что денежки еще пока не кончились, а потом как-то сникла. – У тебя такое резюме, ну почему ты не пойдешь в «Известия»? Как ей объяснить? Не читать же лекцию. Главный мой недостаток – возраст. Незаметно скрежетали жизненные ходики – вот и пролетели годики, вечно был неоперившимся, молодым, и вдруг сразу как-то выпрыгнули вдруг из-за спины энергичные дьяволята, ребятишечки, которых в послеблокадном Ленинграде выбраковывали, словно на птицефабрике, а целенаправленно учили вгрызаться в холку удачи. Я честно пытаюсь найти работу. С утра смотрю в Интернете перечни вакансий. Порой становится смешно. Какой-то фирмочке нужен корреспондент на сотню баксов. Смотрю подробности – чтоб английский свободно, да чтоб женщина – от 24 до 32. Странные требованьица, да еще всего лишь за сто баксов! Или им баба не за этим нужна, или они ей доплатить собираются… Кому же можно объяснять, что, как говаривал старина Пришвин, коли конь везет – ему в зубы не смотрят… Кстати, парадокс. Я ведь и сам с этим сталкивался, когда трудился в так называемом издательском – некоторые называли его издевательским - доме «Деревня». Мне там поручили рекрутировать чуть ли не целый штат газетенки под новый проект – корректоров, наборщицу, верстальщиков… Причем – хитрые бестии – называли одну сумму, а как люди приходили – другую. Естественно – намного меньшую. Мало того, что и так никто не шел – так после их «собеседования» люди мчались от них, будто б черт от ладана. Также было и с так называемыми творческими работниками. Когда б и где бы мне ни требовались сотрудники – приползали какие-то поврежденные, измученные житейскими проблемами люди, которым были нужны прописка и зарплата, но которые ничего не умели. Помню, в журнале «Фамилия» мы даже тиснули объявление (а тираж там тогда был за три миллиона): нужен сотрудник. И никакого английского, чтоб свободно, никаких от 23 до 32… Откликнулась всего одна дамочка. Я с ней разговаривал по телефону. Она сказала, что писать она бы смогла, но присутствовать в конторе не может – у нее очень нервная кошечка, и та не выдерживает одиночества. И выходит – всюду клин. Ищешь – и нет ничего, ни для других, ни для себя. Парадокс тут, думаю, был в том, что не самолично я был работодатель – ведь приходилось претендента на должность предъявлять начальству, а оно надувало щеки и важничало, норовя пообкусать как можно больше привилегий. Зато вот Псердющенко тут ох как на коне очутился. Владыка! Сам калькулирует, одаривает и обирает. Вот и понабежали к нему галчата с разинутыми клювами. Проблем нет. А резюме – что ж… Почти сорок лет стажа, тридцать пять – заунывной газетной поденщины. Это, согласен, не критерий, но были же ведь всплески, что даже самые чванные и завистливые одобряли и поздравляли. А теперь? Маргинальная газетенка, просто за каждой строкой бьется гонорарный фонтанчик – только ладошки подставляй. Как же было не отпихнуть немощного от такого корытца… Так что и мне особо гордиться нечем – оказался банкротом, вот и расплата за многолетнее прозябание, думал отсидеться до кончины в затишке, но разглядели и тебя, убогого, стервятники и выклевали прочь. Взамен нас всех пришел вольный стрелок Драчильников. «Он будет готовить чтиво», - сказал на планерке Псердющенко. И понеслись полосья… Так делают все поначалу – извлекают с антресолей архивы и перелопачивают старье. Др. начал с эпохалки про какого-то доктора, хотя тематически для той газетенки было то не пришей кобыле хвост… Запомнилась фраза из опуса: «Хохочет глазами медсестра». Это – зримо. Чувствуется, истинный художник явился. Кстати, после того как весь наш отдел вышвырнули – они две полосы посвятили моднющему в ту пору художнику Г. Одна полоса была выделена под интервью с мастером, вторая – его литтворению – отрывку мемуаров. И даже не вспомнили, что только лишь полгода назад художник Г. отпраздновал юбилей и в этой же газетенке мэтру было воздано сторицей. Все та же дежурная пластинка – как он с трудом пробивался к вершинам искусства, храня самобытность, как его третировали и унижали, как он голодал и ютился в крохотных чуланах…Все его интервью, невзирая на разнообразие собеседников, сделаны как бы под копирку – он , кстати, придирчив, требует показывать текст, я и сам на него нарвался еще в 1991 году – мы даже поругались, хотя потом в укороченном варианте и все таки согласовав с ним я это интервью пропихнул. И вот недавно - вскоре после того, как весь наш штат выпихнули за порог, шел я по Воздвиженке, как вдруг. На Арбатской площади среди столпотворения машин нахально окопался серебристый мерс, и менты, которые тут особенно ни с кем не церемонятся, о чем-то миролюбиво калякали с шофером. И вдруг – словно лев, словно царь, в кожаном длиннополом пальто на меху, простоволосый, однако осанистый, с любовно уложенной гривой, прошествовал к «мерседесу» и плюхнулся в него сам маэстро Г. С перекрестка виден был и крикливо оформленный конструктивистский дом, где мэтр квартировал и имел ателье, но то уже была не основная его штаб-квартира – любящий все величественное градоначальник давно уже рассовал по столице там и сям резиденции маэстро – питомники грядущих дарований, офисы, представительства, а также персональную галерею. И вот ведь до чего доводит человечишку мелкое тщеславие – урвать побольше от пиаровского тортика. Мне он, помню, орал, когда я расшифровал его семнадцатистраничное интервью и более-менее адекватно выразил все это в предварительном тексте, что мерзкая та газетенка (где в тот период я имел несчастье обретаться) недостойна обессмертить его имя…. Кстати, в чем причина его бешенства, до этого он источал патоку, так и не было понятно. Схватив мои листки – повторяю их было ровно семнадцать, он выскочил в другую комнату своей многозальной квартиры и вдруг едва ль не чрез минуту вбежал весь перекошенный от злобы и принялся орать. За столом сидели его прихлебатели, с восторгом наблюдая сценку извержения вулкана, благо лава исторгалась не на них, но я не стал терпеть, а только лишь заметил мастеру, что никогда никому еще не лизал задницу. Взял свои листки и ушел. С тех пор прошло пятнадцать лет. Маэстро с того времени изменился лишь только в том, что уже готов в любую секунду пиариться в любой из маргинальных газетенок. Ведь он ни слова не сказал очередному корреспонденту, что в этой газете уже только что было с ним интервью… Не сказал. Да и фиг с ним. Старый мальчик добился своего. Вот и Драчильников не так и молод – даже старше меня. Мой бывший шеф Пингвинов говорил, что Псердющенко перед тем, как объявить ему свою монаршую волю – гнать нас взашей, принимал Драчильникова, тот развалился с сигаретой в кресле, что-то диктовал временщику. «Потом, потом», - замахал руками Псердющенко. И Пингвинов вышел, чтоб через пяток минут вернуться и получить вердикт. Шок прошел – и я уразумел, что ж они со мной сделали. По утрам на сайте я читал их выпуски – дивился пустословию и уговаривал себя не переживать – оттиснули от кормушки, а ты что хотел – на шермачка дотянуть до скорбного своего финиша? Нет, вот теперь-ка помучайся… Забавно получилось через пару месяцев, когда истек срок, отпущенный мне ими на поиск новой своей кормушки. Позвонила вдруг старая сослуживица Плюсницына – ее тоже схарчили псердющенковские клевреты. – Елисей! Вот держу в руках твое резюме. Когда ты сможешь к нам придти на собеседование? А было так, что я по Интернету нашел три более-менее подходящие мне вакансии. Полторы штуки баксов, штуку и пятьсот. Эта оказалась самая минорная. Там, я вспомнил, была фраза – умение писать на таможенные темы. А я ведь на какие только темы не писал. Кстати, и на таможенные – тоже, был разок на пресс-конференции в их ведомстве… И вот предвкушаю назначенный день… |
| 1:36a | ФИГА В КАРМАНЕ В тот день отправлен был я на Поклонную гору. Там выдавали дипломы выпускникам Таможенной академии. Наша местная мадам Грицацуева накануне звонила, запыхавшаяся: – Они перенесли начало – с одиннадцати на десять. И чего так трепыхаться – я и без того собирался к десяти. Конечно, лучше б к одиннадцати – в метро свободней. Но – служба, однако. Я и так вроде бы как не утруждаюсь, так что каждое поручение, даже такое как бы насмешливое, ведь оно не требует какого-либо опыта или мастеровитости, уже отвлекает от ненужных дум, что всюду пустота и отрешенность. Конечно, оказалось, что и не к десяти вовсе, а опять же к одиннадцати – именно во столько они и начали это представление. Я еще и не сразу сориентировался, куда идти, хотя и так задачка для дебилов – выйти из метро «Парк Победы» и пройти на Поклонную гору. Но я бы не был самим собой, если бы для начала не обошел вокруг триумфальной арки. Это мне напомнило мою синекуру в издательском доме «Провинция», когда я пошел туда устраиваться – то так же кружил вокруг станции метро «Кутузовская». Мне вообще-то свойственен – в небольшой степени топографический кретинизм. Но вот я вышел на финишную прямую, взирая издалека на приплюснутый железобетонный сарай – зданьице музея. Сколько было воплей – я и сам в журнале «Народный депутат» цитировал Володю Мартышина, который приводил суммы невероятных трат на бессмысленный долгострой. (Опровержения не последовало). Но потом наш плешивый недомэрок в присущем ему волюнтаристском ключе повелел быстрехонько все закончить к юбилею победы. И стало так. И подойдя к обелиску, я с удивлением увидел (раньше на это я внимания не обращал) стыдливо спрятанную в укромном затишке табличку с именами авторов монумента. Ясен пень, первым делом сам Зураб Константинович, потом неведомый мне Будаев, далее знакомая фамилия – Вавакин – он был кем-то вроде главного архитектора Москвы, и примыкает к тройке призеров наш любимый и родной Юрий Михаилович. (Это, кстати, напомнило мне байку про нашего любимого и родного Леонида Ильича. Когда Григорий Васильевич Романов защищал кандидатскую диссертацию в Кораблестроительном институте, ему доброжелатели сказали: – Ну что вы! Какая же это кандидатская – полновесная докторская! А ГВ возьми да и не просчитай ходы: расслабился и милостиво согласиться изволил. А другие доброжелатели возьми да и доложи о сем фактике Леониду Ильичу. Леонид Ильич возмутился: – Да что он себе там позволяет, где его партийная скромность… Как говорится – чья бы мычала…). Когда я подошел к музею, двери этого, как написал бы Пингвинов, величественного сооружения были наглухо задраены. Там и сям кучковались восторженные выпускницы – мамзели очень даже авенантные. Пацанов было совсем немного – они все растворились в этих прелестницах, которые уже, быть может, завтра пополнят ряды таможенных органов и скорее всего превратятся в фурий. Иначе нельзя – иначе ведь разворуют все закрома отечества. Но вот отверзся вход заветный, миловидная стражница попросила открыть мой портфель, словом, всякая тут у них безопасность. И вот знакомый зал с воином a la Voutetitch, списки героев, в потолке звезда Победы с одним погасшим рубиновым лучом… Гранитный пол, все оттерто и вымыто… прислужницы с озабоченными физиономиями. Ведь неспроста они отворяют эти входы, наверное, имеют за то толику таможенных сборов. Вот появился один знакомый пропагандист со своим орлиным профилем. Он на сей раз пришел в штатском. Вот такой еще один завоеватель, покоритель ты наш… Но я к нему с симпатией отношусь – он способен пошутить, не чужд творческой жилки, пописывает стишата (хочет книжицу издать), да и мой, можно сказать, единственный читатель – я ему подарил жалкую свою книжонку – он ее не только прочитал, но и высказал свое мнение. Сейчас он тоже был вроде бы как начальник. Я спросил пресс-релиз, он – небарское это дело! – подозвал свою сослуживицу из пресс-службы – какую-то аморфную бабёнку, та достала из сумки сцепленную степлером пясточку листков. Ну вот – с паршивой овцы хоть шерсти клок. Вошли в зал. Маемся от скуки – еще целый час ждать вот так – на ногах. Вокруг ходят два каких-то генерала в мундирах Один – постарше – оказался ректор, целый генерал-полковник. У него богатый послужной список – командовал округом, был начальником академии генштаба… Рядом вертелся другой – пожиже во всем, хотя и одутловатый, да и звездочек – на одну меньше – генерал-лейтенант. – Этого ему подсунули – неизвестно зачем, – сказали мне про одутловатого. Тут замаршировали трое зрелых мужичков в таможенной форме. Который посередине – нес на плече таможенный флаг. Как-то неторжественно нес он казенный стяг – так в деревне ходят с косой или лопатой. Сия «знаменная группа» имела весьма жалкий вид – шлепали ботинками, мешковатые, шагали вразнобой… Тут оживился генерал-лейтенант. Правда, тоже сыскался муштрователь – нашел место и время. Начал он мужичками командовать, на них покрикивать, даже имитировать самолично жестами, куда девать им руки и как ставить шаг. Еще какой-то лысый, похожий на Ролана Быкова – в таможенном мундире – суетился, режиссируя грядущий ритуал. – Нет на них Аракчеева, – сказал я пропаганисту. – Тут надо фельетон писать, а не бравурный репортаж. – Да уж у вас и так все как фельетон, – вдруг озлобленно сказал пропагандист. – Все время – фига в кармане! Я оторопел – вот уж от него-то я никак не ожидал такого. – Я, – продолжал он, – никогда не забуду, как вы писали отчет со спортивного состязания. Две полосы каких-то прибауток, а потом наконец-то – один абзац о спорте… Я вторично оторопел. Во-первых, он был тогда нашим начальником и мог вполне и сам поправить если что не так – было не только в его силах, но и его прямою обязанностью. А во-вторых, он был неправ, потому что попросту не вчитался – это был не отчет о каких-то там соревнованиях, а репортаж о юбилейном праздничном шоу, куда входили и концерт, и всякие мизансцены, и речи начальников, и вручение призов… Но что тут доказывать? Да и зачем? Стало еще паскуднее – ведь я считал его за умного человека. А вот – оказался догматиком. Господи! И так тошно, да вот еще тебя тут поучают вдогонку. Но я не стал спорить. Отошел и сел на гранитный выступ. Тут служительница со своей озабоченной физиономией. – Не надо тут сидеть, вон стул есть. Ну, это уж как всегда – всякой шавке надо власть показать. Рядком стояли стулья штук двенадцать – вроде б для ветеранов. Примостился с краю. Суетятся все ходят, сановников прибывает, косятся любопытно. А перед микрофоном сгрудились фоторепортеры, телевизионщики. Я посидел маленько и пошел к ним, вроде б и я репортер – аппарат на груди повешен. Телевизионщики-то все наши – из пресс-центра, да из академии. Уж не знаю, куда и продукция и идет – небось на потеху начальству. Но уж и гонору у них – прямо НТВ. Но вот прибыл весь необходимый генералитет. И ректор в полководческом своем одеянии командует: – Знамя таможенных органов внести! Так и представляешь себе, как развеваются таможенные органы на ветру. Эти шуты гороховые наконец-таки промаршировали, потом сыграли гимн. Потом ректор – словно лектор - разразился тирадой про победу в войне – но забавней всего стало, когда какой-то сморчок принялся зачитывать приказ об этих самых выпускниках – и перечислять из всех – почти двести душ – поименно, даже с именем-отчеством. Ну, все такие выносливые – гримасничали, но терпели. Потом - вручение, потом вынесли это самое знамя таможенных органов. Кажется, у этих молодцов стало что-то получаться по части марширования. Объявился мой пропагандист – Будет выход к прессе. Я думаю, вам надо будет спросить ректора, доводилось ли ему раньше в этом зале чествовать выпускников. – А вообще-то много прессы? Что-то я никого не вижу. – Много. Слукавил, конечно. Вертелась какая-то девица с микрофончиком телекомпании «Звезда». Начальство маялось, мне довелось у каждого чего-нибудь спросить. Я и не ожидал, что генерал-полковник такая душка – он буквально расплылся в улыбке, когда я спросил его об ощущениях: – Я будто помолодел на сорок лет. А здесь я первый раз. Другого начальника – из таможенного руководства, я спросил, раз он курирует правовые вопросы, какого он мнения об уровне подготовки выпускников юридического факультета. – Я вообще-то заканчивал МГИМО, –- доброжелательно, однако с ноткою затаенного превосходства ответствовал он. – Там важно было еще знание иностранных языков. То есть его реплики даже и в отчет не вставить. Зато третий – тоже большой генерал и в прошлом самый главный начальник, а теперь руководитель ветеранского сообщества – высказал озабоченность, что очень много девиц. – Им ведь рожать – ну а к то работать будет? Я представил себе, как все эти девицы вдруг уйдут в декретный отпуск и тем самым вконец оголят таможенные органы. Но, конечно, эту фразу я даже и не стал вставлять в репортажик, только ведь поднимут на смех. И опять пойдет молва – у него фига в кармане. |
| 1:38a | Достоевщина и стальные двери Ведь губит людей прежде всего доверчивость – не зря же сказано было Пушкиным про Отелло, что тот не ревнив, а – доверчив. Да и если бы даже старуха-процентщица обезопасила б квартирку свою бронированною дверью – так все равно б она впустила бы Раскольникова… |
| 1:40a | Fatum non penis... «От судьбы не уйдешь!» – сказал Хрюнявкин, обнаружив припрятанную тещей бутылку виски. |
| << Previous Day |
2009/11/30 [Calendar] |
Next Day >> |