Нелинейные итоги или попытка №2
И все-таки это необходимо, хотя бы потому, что этот год прошел под знаком бессоницы и фантомных болей, год загаданных и несбывшихся несчастий. В начале мне просто необходимо было погадать, но я, дура, так этого и не сделала.

В страшном сне, начавшемся в первых числах января, мне привиделось, что я встала и пошла: в апреле я упала, больно ударилась и, как оказалось, пробила пол. Очутившись на другом этаже, я обнаружила множество мужчин, беседовавших между собой; никого из них я раньше в своей жизни не замечала.

Я же язычница: я подошла к нему. В мае я уже упала перед ним на колени; я взяла в рот то, что он позволил мне взять. Это был не символ его страсти, а всего лишь дозволение; он принял мою любовь и смахнул ее в корзину к другим, еще трепыхавшуюся и окровавленную. Я проводила ее глазами; мне было уже, в сущности, все равно.

И мои внутренности лопнули от обрушившихся звуков, раздвинулся потолок, на меня хлынули потоки счастья. Я чуть было не задохнулась в них, била руками, срывая с себя одежду, царапалась и кусалась, грудь разорвало, не было никакой возможности выжить, но этот поток, наигравшись, вынес меня в середине августа на поверхность и схлынул, оставив полумертвую, без мыслей и сил, на крупной гальке французских пляжей Средиземного моря.

Я отогрелась на солнце и уснула. Мне снилось, что меня переносят с места на место, бормочут на незнакомых языках, и сквозь сон меня преследовала неотвязная трель телефонного звонка. Во сне же я взяла трубку, сказала, что выхожу, умылась второпях, схватила сумку и побежала в университет. Это был вторник, 11 октября.

У меня было странное чувство, что я уже проживала этот день; впрочем, так оно и было, только на сей раз я прожила его по-другому. Через месяц я уже сидела в поезде, который ехал к Волге. В поезде ничего другого не остается, кроме того, чтобы спать; мне снилось, что я шаталась, пила вино, слушала анекдоты и считала некрасивые лица, а потом меня завертело в каком-то безумном водовороте, мне казалось, что время кружится вокруг меня, и меня тошнило от этого.

Это проклятое время убыстрялось и замедлялось, как в пределе, когда детали головоломки все меньше, но их все больше и больше, и наконец их становится бесконечно много, а изломанная линия превращается в гладкую кривую. От предчувствий у меня кружилась голова. Домашние куклы оживали и подмигивали мне накрашенными глазами.

27 ноября я влетела в комнату с холода, уставшая, с закоченевшими пальцами и с изъеденными глазами, посмотрела на тебя, и ты меня наконец разбудил. Так легко; это длилось три недели: неделя тебе понадобилась на первый вложенный сон, неделя - на второй, и неделя - на третий. Я каждый день говорила тебе, что боюсь торопиться. Но в твой день рождения я сделала тебе подарок: я очнулась окончательно.

Вот и все.