Пыталась беседовать с Соней по-английски (в данном случае Соня – это мой бультерьер, а не моя подруга, хотя с ней мы тоже пытаемся это делать) и, наконец, осознала те две противоположные и враждебные тенденции, которые воюют в моих речевых центрах при попытке повседневных несложных разговорных опытов. В русской речи, бессознательной, в стремлении быть понятой мною владеет единственное желание: сконструировать такое предложение, такой порядок слов, какое наиболее полно выразит все то, в чем сосредоточены его соль и смысл, сконцентрирована сущность того, что я пытаюсь сказать. И так я говорю. Это рефлекторно, и так возникает порядок, подчас хаотически непривычный, но очень понятный любому другому русскому человеку.

Естественно, что данную интенцию я переношу и на построение фраз на английском. Причем, там, где по-русски я просто говорю, не задумываясь и не напрягаясь, в английской речи я делаю постоянное мысленное усилие перед тем как вобще хоть что-нибудь сказать.

Единственный помощник, который у меня есть, - этот внутренний механизм выволакивания главного прежде всего - в данном случае мой самый страшный внутренний враг. Поскольку в английской речи, и это сознательно я затвердила уже как молитву, залогом понятности становится правильный порядок, а вовсе не его перекраивание согласно целям внутренних акцентов. Причем акцентирование здесь происходит намного более сложным образом: не грамматически, за счет гибких и подвижных спряжений, падежей, согласований и прочего, но лексически - проще говоря, на фиксированные места в том небогатом, но изящном и выверенном веками наборе разрешенных порядков слов следует расставлять такие лексические единицы, какие наиболее ярко и точно выразят то, что ты хочешь сказать.

И там, где для вящего и образного понимания в русском можно легко обойтись громоздкими конструкциями из известных тебе терминов и слов, в английском возникают точные фразы, догматичные в своей грамматической простоте, но бесконечно полные лексическим смыслом.

Именно поэтому А. так смеется надо мной, когда читает мои английские записи: к огромной моей зависти он усвоил этот принцип на уровне подсознания и, более того, перенес его с успехом на русскую речь. Вот почему записи в его дневнике всегда такие понятные и при этом волшебным образом сложные по смыслу, многоуровневые, ироничные - я ему неоднократно повторяла, что есть нечто неуловимо чужеродное, именно английское в его речи, но только сейчас я окончательно и бесповоротно поняла - что.