I.
Объяснить невозможно. Мария пыталась, она начинала писать, говорить, думать – напрасно. Сплести из бисера узорчатую полоску, разрезать нейлоновую леску, выбрать обрезки из разноцветной кучки и снова плести; тот же самый узор, тот же самый браслетик. Вот что такое слова и попытки объяснить. Не тот случай.

И при этом размышлять, дробить в своей голове камни неразрешимой проблемы она не переставала. Мысль грызла ее пальцы, в задумчивости ко рту, вечно короткие ногти, лохмотья заусениц, некрасивые розовые пятна там, где минуту назад была кожа.

Она хотела бы, чтобы все было просто: разложить на короткие, все объясняющие фразы, составить алгоритм решения, один, два, три и так далее. Ей казалось, что это возможно, а дни все шли и шли. Не складывалось.

«Проще всего понять, что мне нужно», говорила она себе. Свобода. Прежде всего, ей нужна была свобода. Но повторение этого слова, в конце концов, свело к нулю прежний смысл. Осталась лишь сухая оболочка, из которой высосали все соки. Она поняла, что это превратилось в одну из революционных молитв, подобных тем, что звучали на баррикадах Парижа, egalité, fraternité, liberté, произносить снова и снова, вводить себя в священный экстаз.

Апатия последних месяцев притушила даже вечный, как Марии когда-то казалось, огонь ненависти, горевший внутри. Словно бы уже и не прежние грозы и ненастья, а серый холодный дождь, что зарядит однажды с утра и льет, не переставая, всю осень.

«Или, может, пойти из середины? Из той точки, которая сводит в себе все линии? Но неужели… Нет, слишком велика честь для него!» И тут Мария опять замирала в недоумении.

Потому что признать, что все дело в этом человеке, она никак не могла. Ей проще было думать, что причина в ней, в ее хрустальном лабиринте, любовно выстраданной и запутанной потайной игре. От любви к себе, этой милой привычной пытки она была не в силах отказаться. Вот и не спрашивала бы себя, но надо же было что-то с этим делать.

Ее не понимали ни друзья, ни семья. Огромный, выстроенный из вопросов каркас: начиная никчемным прожигателем, что не очень красив, бесполезен, не особо богат. И заканчивая тем, что не тянет он на нашу утонченную Мари, никак не тянет! Встречаясь за чашкой кофе в каком-нибудь городской кофейне, они гадали: почему, отчего, а вы у нее не спрашивали? Да, но она сама ничего не знает. И все-таки что она в нем… Странно это все.

Мама сокрушалась, что некрасив, а «за красоту я простила бы даже нищету» – ее слова. И это можно было понять: розовато-золотистое свечение загорелой кожи в сочетании с задумчивыми черными глазами, устремленными в себя, и все это ему, мерзавцу, ведь не оценит, пропадет зря. Нет, бедная мать Марии решительно отказывалась в это верить. Все, что ей было позволено: звонить, спрашивать и получать односложные ответы.

Подруги сочувственно вздыхали: «Ах, любовь бывает так зла, вы же знаете… А Машенька со странностями, удивительная штука – жизнь. Никогда не угадаешь, что случится».

Мария молчала.