О писателях.
Заняться мне на даче особо нечем: либо загораю, либо гуляю, либо читаю книги. А поскольку дача у нас новая, еще не совсем обжитая, то читать тут особо нечего. Валяется только по дому множество детективов, поскольку папа считает это мусорным чтивом, годным исключительно для природы.

Я прочитала почти все, что было возможно, а сегодня вечером случайно наткнулась на один из детективов Дарьи Донцовой. "Экстрим на сером волке" называется. Тот, кто кидает в писательницу камни за ее сомнительный талант литератора, пусть не поленится и пробежит глазами произошедшую со мной только что историю.

В процессе чтения я наткнулась на один фрагмент и подумала: если прочитаю его маме, то рыдать будем обе. Выяснив, что этот детектив мама в глаза не видела, я решила проверить свою догадку. Поскольку она опять потеряла свои очки, то зачитывать этот отрывок вслух пришлось мне (кстати, почему в этих книгах всегда такой издевательски мелкий шрифт?)

Прочитав пару строчек, я поняла, что не могу продолжать: меня душили рыдания. Губы складывались в какую-то нелепую истерическую усмешку, а слезы катились из глаз градом, заливая страницы. Я пыталась успокоиться и продолжать, но не тут-то было. Голос предательски дрожал и прыгал. Промучившись около пяти минут, я все-таки закончила чтение.

Мама рыдала в голос. Я сейчас поднялась наверх, но уверена, что она до сих пор сидит перед телевизором и утирает слезы. Присутствоваший при этой сцене мой 13-летний брат не смог сдержать улыбки; наверняка, мы очень забавно смотрелись во время этой сцены.

А вот и сам фрагмент. Тот, кто любит животных, меня поймет.

...много лет назад умерла наша собака Милли. Ей было девятнадцать лет, более чем почтенный для болонки возраст. Последний год она ходила слепая, глухая, жила лишь на уколах. Так вот, не успели мы ее похоронить на даче в том месте, где Милли любила сидеть, как мне стала чудиться чертовщина. Просыпаюсь ночью и вижу: Милли лежит у меня в ногах, как всегда. Или сижу дома одна, вдруг слышу со двора ее лай. Очень некомфортно себя чувствовала, но потом пошла в сад, села у могилки и сказала: "Милличка, дорогая, ты же осталась с нами, лежишь в саду, под любимой клумбой. Я тебя помню, моя радость, нет необходимости пугать маму. Понимаю, ты боишься оказаться забытой, но ведь такое невозможно. Ты лучшая собака, моя девочка, ты всегда будешь со мной, смерть нас не разлучила, ей неподвластно убить любовь". Потом я повесила у себя в комнате фотографию Милли, и глюки исчезли.

Пока перепечатывала его, опять расплакалась: вся клавиатура в слезах. Моей собаке одиннадцать лет. Господи, почему они не живут столько же, сколько люди?