еще Слуцкий
К ПЕРЕСМОТРУ ВОЕННОЙ ИСТОРИИ

Сгинь! Умри! - сурово хмуря брови,
требуют не нюхавшие крови
у стоявших по плечи в крови.
Сгинь! Умри! И больше не живи.

Воевал ты, да не так, не эдак,
как Суворов, твой великий предок,
сочетавший с милосердьем пыл.
И Кутузов - гениальней был!

Ты нарушил правила морали!
Всё, что ты разрушил, не пора ли
правежом взыскать – и до рубля!
Носит же таких сыра земля!

Слушают уныло ветераны,
что они злодеи и тираны,
что пора бы наказать порок,
что пора бы преподать урок.

Думают они, что в самом деле
что-нибудь они недоглядели
и недоучли в пылу атак.
Что не эдак надо бы, не так!

Впрочем, перетакивать не будем.
А сыра земля по сердцу людям,
что в манере руд или корней
года по четыре жили в ней.


Написано в середине 70-х. Все было уже тогда.

Два источника "развенчания Победы": 1) отказ общества от идеи/перспективы/ценностей коммунизма (пусть в 70-е еще не признававшийся публично); 2) у побеждающего антикоммунистического мещанства - оголтелое желание осуждать.

Поздний Слуцкий - с конца 60-х - иллюзий не питал и осознавал отчетливо, что революционно-коммунистический порыв 1917 года задохнулся. В Отечественную он воевал как убежденный коммунист, именно как убежденный коммунист в том числе и добивался обуздания бесчинств, когда они творились советской армией, - почему его "Записки о войне" так отличаются от большей части литературы на эту тему: автор не скрывает грязи, но пишет о том, что он может делать и делает, чтобы этой грязи не стало. Тогда он знал, что ему делать. В 70-е - не знал; в стихах уповал на тривиальные "мещанские добродетели", но без особой убедительности - ясно, что они не задают содержательных целей и смыслов; вроде бы "реабилитировал" религиозную веру, но сам верующим не стал; ничего другого из "альтернативных коммунизму ценностей" не поддерживал, хотя о революции и "падении мировой мечты" писал иногда горько и едко; в конце концов, потеряв близких людей, стал жертвой депрессии - окончательного паралича воли.

И, часто жестко судя себя, иногда (намного реже) высказывая жесткие суждения об отдельных других людях, поздний Слуцкий - в отличие от либерально-интеллигентских и прочих мещанских масс - никогда не претендует на общественную роль судьи, в отношении ли людских групп, или идей, или исторических явлений. Ибо эту общественную роль в ее подлинном и чистом виде одно время сам выполнял: в войну около полугода работал следователем дивизионной прокуратуры - передавал дела в трибунал; и с тех пор понимал, что это работа часто необходимая, но "торжеством добра" никак не является, и судейское самолюбование - отвратительно, а тем более отвратительно у "не нюхавших крови", ибо эти "не нюхавшие", осуждая трибуналы и расстрелы, на самом деле воспроизводят в скрытом виде тот же самый "сигнал": "Сгинь! Умри! И больше не живи" (здесь же явно речь о замаскированном подлинном смысле - вряд ли Слуцкому такое буквально говорили в лицо); только фронтовой следователь сам рискует жизнью, в отличие от благополучных сытых судей нового поколения (отличие не единственное, но самое очевидное).

Переход же за тридцать лет от кухонных бесед к парламентским резолюциям, юридическим решениям и медийным кампаниям - уже дело техники.